— Хм?

— Просто я думал, что Тобайас знает тебя лучше. — Он целиком засовывает лакомство в рот, жует и проглатывает. — Совсем неплохо, но не равноценно твоей сегодняшней игре. Шоколад слишком горький.

Я смеюсь.

— Помнишь старинную поговорку про дареного коня и его зубы?

— А что еще я могу сказать? Я ведь настоящий знаток шоколада.

— Ты во всем стремишься к совершенству, — делаю я ответный выстрел.

Чистая правда. И как раз это, среди всего прочего, привлекло меня к нему… и доводило до исступления.

— Возможно, ты права. Но сейчас меня волнует только наш фильм.

— Шумиха… — говорю я. — Не ожидала, что ты станешь шлюхой рекламы.

Блейк часто повторял, что терпеть не может привлекать внимание и все такое, но, похоже, он пересмотрел прежние взгляды.

Бесстрастное выражение у него на лице сменяется настороженным.

— Плевать на шумиху. Я не собираюсь становиться звездой с помощью женщины, с которой встречаюсь. — Он замолкает и смотрит мне в глаза. — Или не встречаюсь.

Я отворачиваюсь, потому что не знаю, что ответить. Конечно, мы расстались из-за него (и ничто на свете не убедит меня в обратном), но я не могу спорить с тем фактом, что именно я произнесла решающие слова. И вот теперь услышать сожаление в его голосе…

Если честно, для меня все это слишком быстро. И я не способна думать, когда он стоит так близко.

Я делаю еще один глоток из своей бутылки и небрежно говорю:

— Значит, ты пришел сюда не по просьбе Тобайаса. Тогда зачем?

— Нам завтра предстоит сыграть сцену, — говорит он. — Я подумал, что мы могли бы порепетировать.

— О! Да. Хорошо.

Если учесть, как сильно я не хотела обсуждать с ним наших героев и сцены сегодня днем, охватившее меня нетерпение немного пугает. Я знаю, что должна снова взять свои чувства под контроль. Проклятье, я должна взять под контроль весь наш разговор!

— Всю сцену? — с улыбкой спрашиваю я. — Или только ту часть, где я лягаюсь и дерусь с тобой?

— Стремишься к катарсису?

Он произносит это с такой уверенностью, что я невольно улыбаюсь.

— Возможно.

— Ну ладно, — говорит Блейк, разводит руки в стороны, морщится и закрывает глаза. — Бей!

Я не собираюсь смеяться. Мы с ним расстались. Он разбил мне сердце. И я не смеюсь.

Он открывает один глаз.

— Ну, давай же. Не будь трусихой.

Проклятье. Я начинаю смеяться.

— Вот видишь? — говорит Блейк. — Я вовсе не слуга Сатаны.

— Зря ты так в этом уверен, — парирую я. — У меня есть подозрение, что Сатана обладает отличным чувством юмора.

— Ты меня ранишь.

— Не больше, чем ты ранил меня.

Его лицо искажает гримаса боли, как будто я применила запрещенный прием, и внутри у меня все сжимается.

— Деви, — произносит он голосом таким же несчастным, как и мое сердце. — Мне правда очень жаль, что так вышло.

Он протягивает руку и гладит меня по щеке, и я чуть не таю от его прикосновения. Мне хочется прижаться к нему, обнять его и спросить, не думает ли он, что для нас еще не все потеряно.

Но даже когда эти мысли проносятся у меня в голове, я хочу врезать себе за то, что я так слаба и уязвима, что готова упасть на грудь своего мучителя всего через несколько минут после того, как он переступил порог моего дома.

Мы оба в смятении. Между нами возникает что-то светлое и нежное.