Я попробовал улыбнуться, но упорное осуждение на лице сержанта быстро стёрло улыбку. В отличие от него леди Эвадина смотрела скорее печально, чем неодобрительно, и, хмуро покачав головой, спросила:

— Эта девушка тебе родня?

— Нет, капитан. Просто… новообретённый друг.

Она наклонила голову, прищурив глаза, и пронзительный взгляд кольнул ещё немного глубже. Я знал, что за этими глазами кроется вопрос, который говорил о том, что эта женщина далеко не наивна и уже оценила мой характер. «Почему ты просто не убил её?». Это было бы сравнительно несложно. Несмотря на смертоносность, Эйн была ещё и доверчивой душой, а я не давал ей повода меня бояться. Я мог бы отвлечь её, взволнованно указав на птицу или белку, и быстро перерезать ей горло, когда она обернулась бы посмотреть. Несколько камней на тело, и ручей стал бы её могилой. Я мог бы, легко. Но не убил.

На лбу Эвадины Курлайн появилась тонкая чёрточка — то ли замешательство, то ли удовлетворение, я не понял — и исчезла, когда она моргнула и перевела взгляд на Эйн, улыбаясь и протягивая руку.

— Иди сюда, дитя.

По мере того, как Эйн подходила ближе, её застенчивость сменялась сначала нетерпением — лицо стало счастливым, как у девочки, дождавшейся желанного внимания — а затем чем-то совершенно иным. Это случилось, когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки от капитана — девчачье выражение мгновенно слетело, оставив лишь чистое восхищённое обожание. Чавкнула грязь, куда Эйн непрошено рухнула на колени, протягивая дрожащие руки к пальцам, которыми леди провела по мягким каштановым локонам её волос.

— Ты, — сказала Эвадина, — очень красивая душа, сестра моя.

И Эйн зарыдала. Из неё без предупреждения хлынул, заливая глаза, водопад слёз и полился по лицу, быстро скривившемуся в гримасу скорби и боли. Она скорчилась, закрыв лицо руками, и несколько раз громко, конвульсивно всхлипнула. Капитан села рядом с ней на корточки, поглаживая руками содрогавшуюся спину девушки.

Перемена в Эйн оказалась настолько резкой, что я невольно отпрянул, а мой разум наполнился ощущением, которого я не чувствовал уже много лет. Его источник пришёл на ум не сразу: тот миг на дороге, когда цепарь упомянул Конюха. И тогда я знал, что стал свидетелем чего-то, далеко выходящего за рамки нормального, и знал это сейчас.

— Да, — пробормотал сержант Суэйн, — тут есть, на что посмотреть.

Повернувшись, я увидел, что он разглядывает леди и плачущую девочку глазами человека, который видел такое и раньше, но никогда не устаёт от этого зрелища.

— Тс-с-с, — сказала леди, тихонько похлопывая Эйн по плечам, и подняла её.

— Я не хотела… — плакала Эйн, широко раскрытыми глазами глядя на лицо Эвадины. — Мама сказала, что так надо, а иначе я буду как она… Буду грязной, как она…

— Твоя душа чиста, — заверила её Эвадина. — Я вижу это. Она так ярко сияет.

Эйн всхлипнула, и на её губах появилась отчаянная улыбка.

— Значит, Малициты меня не заберут?

— Нет, дитя. — Эвадина крепко обняла Эйн, положив подбородок на голову девушки. — Серафили никогда не оставят такую душу, как твоя. — Она обнимала Эйн, пока рыдания не утихли, и тогда, наконец, отпустила её и убрала промокшие от слёз волосы с её лица. — И вот, твой друг считает, что тебе здесь не место. Он прав?

— Нет! — Эйн яростно затрясла головой, не отрывая глаз от Эвадины. — Я всегда буду только здесь, моя госпожа!

— Достаточно простого «капитан».