ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Уилхем был намного лучшим наездником, и очень скоро уехал так далеко, что я потерял надежду догнать его прежде, чем он найдёт свою цель. Но всё равно я ехал дальше на стук копыт, поскольку, как только лес редел он пришпоривал коня до лёгкого галопа. Я решил дать волю Карнику, чтобы он, следуя своим охотничьим инстинктам, отыскивал наилучший маршрут среди деревьев, выглядывая своего товарища по конюшне. Я знал, что это глупость, неблагоразумное следование желаниям, которые в кои-то веки надо было игнорировать. «Если он побежит, отпусти его». И вот он убегал, хотя и с целью карательной экспедиции, в результате которой, скорее всего, нас обоих скоро убьют. И если я поеду в другую сторону, разве не будет это означать, что я просто выполнял приказ?

Я часто раздумывал, почему в тот момент не смог уступить благоразумию. Обычно я списываю это на странную, почти необъяснимую паутину дружеских отношений, привычки и взаимного доверия, которая привязывает одного солдата к другому. Или всё дело было в том, что мне нравился Уилхем Дорнмал, и мне не хотелось его смерти. Чувства — всегда самый сильный яд.

Но всё же, когда за милей погони пролетела вторая, а потом и третья, зудящее чувство опасности, терзавшее меня с самого попадания в этот лес, переросло в глубокую уверенность неизбежной погибели. Почему бы мне не довериться этому чувству? Разве не страх так долго помогал мне оставаться в живых?

Наконец, когда от вызванной ужасом тошноты у меня скрутило живот, и меня чуть не стошнило, я натянул поводья Карника, заставив его остановиться. Он протестующе пыхтел и топал, по-прежнему желая найти своего друга, но я ему не позволил.

— Заткнись! — рявкнул я, поворачивая его голову на запад, и конь в ответ громко фыркнул. «Семьдесят», решил я. «По меньшей мере, семьдесят, капитан. Огромные светловолосые дикари. И у каждого на мече насажена свежеотрубленная голова…»

Однако в этот самый миг удача решила меня покинуть, поскольку из-за деревьев донеслось эхо громкого крика коня, которому причинили сильную боль. Карнику этого хватило, чтобы забыть все узы повиновения, развернуться и без спросу броситься галопом. Мне оставалось только выдохнуть несколько неприличных ругательств и держаться. Я пригибался под одними ветвями, а другие царапали мне макушку, и несколько раз едва не выпал из седла, когда Карник, почти не замедляясь, огибал крупные деревья. Скачка была настолько тревожной, что я всерьёз обдумывал возможность достать кинжал и вонзить зверю в шею, если он вскоре не остановится.

В клубах сосновых иголок и листьев мы вырвались из леса, и меня немедленно ослепил густой покров чёрного дыма. Я закашлялся и заморгал, а Карник нёс меня через дым, пока ветер не дунул в другую сторону, и внезапно не блеснуло солнце. Слёзы от дыма выветрились из глаз, и мне удалось бросить взгляд на сцену впереди. Дым шёл от кучи полыхающего дерева, тёмный столб поднимался высоко в небо. Куча располагалась там, где каменистая земля заканчивалась краем крутого утёса, за которым виднелась широкая полоса голубого моря.

За огнём я мельком увидел Уилхема, который яростно размахивал мечом посреди не менее шестерых вооружённых нападавших. Все они выглядели одинаково крупными, все в мехах, коже и доспехах. Пара носила железные шлемы, но большинство были простоволосыми, и в драке их косы разлетались во все стороны.

Конь Уилхема лежал на земле, молотя ногами, изо рта лилась алая пена, а из большой раны на боку ручьём текла кровь. А ещё я заметил на земле два тела в шкурах, и это значило, что Уилхем, перед своей неминуемой кончиной, по крайней мере, смог хоть как-то отплатить за невезучего торговца шерстью.

Но важнее было осознание того, что Карник несётся галопом к краю утёса и явно не собирается останавливаться. Когда мы домчались до края, из-за камней перед нами выскочила другая фигура с луком в руках.