Мы остановились, одни в пустошах, далеко за пределами видимости порта или других человеческих глаз. Внезапно я вспомнил умения, которые демонстрировал Уилхем, пытаясь обучить меня владению мечом. Расстояние между нами было маленьким, не оставлявшим мне времени достать арбалет, зарядить его и выстрелить. Я мог вытащить свой меч, но не было сомнений, к каким результатам это приведёт.

— Мне надо вылить воду из сапог, — сказал я, спускаясь с седла, потом сел на поводья Карника, чтобы тот не ушёл, и расстегнул по очереди оба сапога. Уилхем спокойно наблюдал, как я выливал воду.

— Она приказала мне отпустить тебя, — наконец сказал я, когда его взгляд стал уже раздражать. — Подозреваю, моё испытание заключается в том, чтобы вернуться с каким-нибудь полезным знанием. Предполагалось, что ты не вернёшься вовсе. — Я с пустой улыбкой посмотрел на него. — Видать, хорошо расти среди благородных, раз даже настолько приверженный вере человек, как наш капитан, забывает о своих принципах, чтобы спасти друга детства. Точнее, бывшего наречённого. Помолвка была расторгнута из-за её благочестия? Она предпочла тебе мучеников. Это, наверное, неприятно.

— Ты думаешь, что знаешь её, — сказал Уилхем. — Ты думаешь, она кто? И фанатик, и лицемер? — Он покачал головой. — Ты понятия не имеешь, что делает её той, кто она есть.

— Видения, ниспосланные ей Серафилями. — Я стащил носки и выжал, стряхивая влагу. — Так она утверждает.

— Видения, да. И неважно, реальные они или нет — для неё они реальны. Я только одно знаю, господин Писарь: она лучшая из нас. Не просто лучшая из благородных — она лучше всех нас. Она выше всего этого, поскольку она — единственное истинное сердце среди всех, кого я встречал.

— А как же Самозванец? Его сердце не такое истинное?

Лицо Уилхема потемнело, спокойствие в кои-то веки сменилось проблеском гнева.

— Ни у одного короля сердце не бывает полностью истинным, — сказал он и потянул уздечку, поворачивая лошадь на восток. — Поспеши, или я тебя оставлю. А это не место для путешествий в одиночку.

Когда мы добрались до лесистых холмов, Уилхем стал вести себя встревоженно, и я решил, что это скорее укоренившееся воинское чутьё на опасность, чем внезапное соблюдение обязанностей. Мой же врождённый нюх на невидимые угрозы навострился, как только нас скрыла тень леса. Здесь росли по большей части сосны, иногда встречались берёзы и ясени. Высокие деревья росли плотно и составляли тёмную, неровную стену, полную теней, каждая из которых могла скрывать бунтовщика с луком или топориком наготове. Уилхем отказался взять курс полегче, между холмами, и нам пришлось постоянно слезать и вести лошадей вверх по череде подъёмов. Передвигаться было нелегко, но жаловаться не хотелось — каждая канава и овраг здесь представляли собой готовую засаду.

Мы шли до темноты и разбили лагерь на каменистом гребне самого крутого холма, на который только удалось взобраться. Привязав коней, мы поднялись до вершины, которая напоминала миниатюрную природную крепость, и скалы образовывали башенные зубцы. По тому, как Уилхем шёл по холму, я понял, что он бывал здесь и раньше, и это подозрение подтвердилось, когда он присел и соскрёб мох с одного камня, открыв грубо нацарапанную, но читаемую надпись.

— Гора Уилхема и Алдрика, — вслух прочёл я. — А Алдрик это…

Уилхем провёл пальцами по буквам и едва слышно прошептал:

— Всего лишь старый друг. — Он поднялся и кивнул в сторону восточного склона.