Но, к моему большому удивлению, он не ударил.

Вместо этого он смотрел, как я ем похлёбку, а я смотрел, как раздуваются его ноздри, и кожа краснеет от бессильной ярости. И, как я оценил его, так, видимо, и он оценил меня. Я понимал, что этот человек глубоко сожалеет о том, что не убил меня много лет назад.

— Всё меняется, мальчик, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Его благосклонность меркнет после каждого твоего проёба. А она не будет рядом вечно.

Его губы сомкнулись, как только с них слетели слова, и красная кожа побледнела от страха. В этой компании одно неуместное слово могло означать смерть, а он наговорил уже несколько. Говорить плохо о Лорайн было так же опасно, как подвергать критике руководство Декина, а может и опаснее, с учётом её поразительной способности выискивать несогласных.

Я приподнял бровь, безмолвно приглашая Тодмана продолжать, чего он, разумеется, не сделал.

— Иди глазей в другое место, — пробормотал он, отворачиваясь. — Это игра для мужиков. — Он нагнулся, бросил шек в круг и быстро проиграл его, неловко и поспешно бросив кости.

Я убедился, что он расслышал мой смех, и только тогда ушёл.

Ко времени, когда я доел похлёбку, мои скитания привели меня к костру Конюха. Как обычно, он устроил себе логово в отдалении от остальных членов банды. Тут действовало по большей части невысказанное, но взаимное соглашение, что он не досаждает нам своими бесконечными проповедями, а мы в ответ избавляем его от созерцания наших бесконечных грешных делишек. В результате он обычно пребывал наедине с собой, пока Декин не решал, что от него что-то нужно. Впрочем, одиночество, по всей видимости, никогда не останавливало поток его обличительных речей.

— Аки с жертвенностью, такоже и с состраданием, — говорил он, когда я обогнул широкий вяз и увидел, как он ходит вокруг костра у входа в логово. Его глаза были закрыты, а голова закинута назад, как будто он вызывал слова из бездонного колодца своей памяти. — Аки с состраданием, такоже и с неустрашимостью. И с этими словами мученик Лемтуэль претерпел стрелы мучителей, язычников с чёрными сердцами, но лишь у одного из них сердце было не таким чёрным…

— А разве Лемтуэля не запороли до смерти? — спросил я, и декламация резко прервалась.

Брови Конюха негодующе нахмурились, он открыл глаза и обратил на меня суровый осуждающий взгляд.

— Его ударили кнутом сто раз, — сказал он. — А потом пронзили сотней стрел, но ни одна из них не убила его. И выпало тогда одному еретику, до которого дошли его слова, окончить его страдания. Аки с жертвенностью, такоже и с состраданием.

— А-а, точно, — сказал я, и моя ухмылка ничуть не померкла от осуждения в его взгляде.

— Помнишь, я говорил, что с меня довольно тебя, неблагодарный?

— Помню. А ещё помню, как глубоко мне было на это насрать. — Подкалывать его было не очень-то умно, поскольку Конюх, пожалуй, был намного опаснее Тодмана. И всё же одно его присутствие побуждало меня насмехаться.

Однако вместо ожидаемых угроз или применения кулаков на этот раз Конюх рассмеялся. Это был короткий хриплый звук, очень странный из-за своей редкости.

— Думаешь, я не вижу твою душу, неблагодарный? — с праведным удовлетворением спросил он. — Я вижу правду о тебе. Считаешь себя умным, а на деле ты ещё глупее остального сброда здесь. Они слепы к своей судьбе, а вот у тебя достаточно ума, чтобы увидеть свою, но из-за лени и страха ты предпочитаешь этого не делать. Какой, по-твоему, будет твоя жизнь? Однажды ты возглавишь эту банду и станешь Королём Разбойников? Нет, Бич заберёт тебя задолго до этого.