Мне было обидно, что моя девушка могла про меня плохо подумать. Впервые промелькнула мысль: а моя ли это девушка, если она готова поверить другим, и даже не выслушать сначала меня?

— Прости, — выдавила Люда из себя через несколько минут. — Но подумай сам, как это выглядело! Благодаря товарищу Бухарину тебя восстановили в комсомоле, а тут товарищ Сталин читает на съезде критику его статьи, и после заявляет, что это ты ее сделал. Неужели товарищ Сталин соврал?

Похоже в том, что видные партийцы не могут врать, она ничуть не сомневалась, а тут ее мир перевернулся.

— Нет, товарищ Сталин не соврал, это была моя критика, — признался я.

— Но тогда как же… это же… — не находила она слов.

— Сначала выслушай, а потом делай выводы. Хорошо?

Люда кивнула и встала, чтобы налить нам чай. Пока она это делала, я коротко рассказал, как все было.

— Получается, все это стечение обстоятельств, — горько заметила она. — А как товарищ Сталин некрасиво поступил. Не ожидала.

Да, наивная она еще. Как и я. Не делился с ней отец, как в жизни бывает. Уберечь наверное хотел.

— Я благодарен невольной помощи товарища Бухарина, но все же считаю, что он в своей статье был не прав, — подвел я итог. — И как комсомолец и человек, которому не все равно будущее нашей страны, я готов отстаивать свое мнение.

— Прости меня, — снова повинилась Люда и впервые за вечер обняла. — Больше не буду в тебе сомневаться.

Ушел я от Говориных поздно, а домой возвращался, понимая, что меня ожидает еще один трудный разговор за этот день. И отец меня «не подвел», хотя и высказался очень коротко.

— Зря полез во все это.

Вот и вся его реакция. После чего он ушел на кухню — пить. Я давно заметил за ним эту привычку. Стоит ему узнать что-то очень плохое, так тут же за бутылку берется. Хорошо хоть в запой не уходит и в другие дни почти не пьет.

Следующие пару дней прошли почти спокойно. В университете меня также продолжали сторониться и показательно «презирать», но с каждым днем все меньше. Были у людей и иные дела и заботы, чтобы только обо мне думать. Скоро и вовсе это сойдет на «нет», если нового повода не дам. Отдельно поговорил с Борькой. Друг оказался более стойким перед чужим мнением, чем Люда, и ни в чем меня обвинять не стал. Только попросил все рассказать, за что ему огромное спасибо. А вот к Михаилу Ефимовичу мне пришлось идти самому.

— Ну как тебе слава? — такими ехидными словами встретил меня Кольцов.

— Ругать будете? — мрачно спросил я его.

— За что? Я не первый день наблюдаю за витиеватыми политическими зигзагами. Забыл, что я обычно пишу?

Ну да, политические фельетоны. Чтобы их создать, нужно быть «в теме».

— И что скажете? Или посоветуете?

— Скажу — крепись. А посоветовать тут мало что можно. Только то, что теперь тебе нужно тщательнее следить за языком, да сначала думать, что именно и для чего ты хочешь передать товарищу Сталину.

— Это я уже понял, — вздохнул я.

— Ну-ну, не кисни, — по отечески похлопал он меня по плечу. — Ничего страшного не произошло. Лучше скажи — пойдешь со мной на те заводы?

— А вы все еще собираетесь туда идти?

— Конечно! — уверенно кивнул Михаил Ефимович. — Я еще и новую статью собираюсь сделать потом, или лучше — фельетон. Что в итоге вышло после твоей активности. Достигли мы главного — изменения труда рабочих к лучшему — или нет. Или просто шум создали, а весь пук в воду ушел.

Я хохотнул от его выражения.

— Спасибо, Михаил Ефимович. За вашу позицию.

— Все хорошо будет, Сергей.