Он обнял ее и притиснул к себе.

— Я хочу, чтобы ты была всегда со мной.

— Буду, буду… Всегда… А ты знаешь, сколько это — всегда?

Он прижался губами к ее губам…

Вот так было осенью и в начале зимы. А сейчас он шел к ней прощаться. Не навсегда, говорил он себе, хотя знал — неправда.

Они прощались на той же кушетке, но монорельс не прошел ни разу. Вагоны ходили по расписанию, а он успел проститься с ней между рейсами — в двадцать пять минут.

Когда Антон вышел из подъезда, он увидел, как поезд остановился напротив Марининых окон. Рука сама собой поднялась, приветствуя машиниста и пассажиров. Лица, словно за стеклом аквариума, дрогнули вместе с поездом.

Ему показалось, он сам выбрался из аквариума, в котором задержался слишком долго, — кислород закончился. Теперь Марина отключит аквариум, вымоет его, нальет в него свежей воды. И пустит кого-то свежего?

Он подцепил носком ботинка кучку палой листвы. Она взлетела вверх. Он тоже улетит, на днях… Тоже вверх…

5

Зоя Павловна Русакова сидела на балконе, прижавшись спиной к нагретой за день солнцем стене. Окна ее номера выходили в гостиничный сад. Внизу, среди пальм и других, неизвестных ей деревьев стрекотала газонокосилка. Оттуда долетал острый запах свежесрезанной травы.

Женщина смотрела на высокие пинии. Они топорщили ветки перед бетонным забором, неприступно высоким, с колючей проволокой по контуру. Это даже не забор, а стена, отделяющая курорт от обыденной жизни. А пинии в данном случае, размышляла она, выполняют сразу две функции — скрывают от глаз бетонность и колючесть и являют собой еще один уровень защиты.

Ниже пиний густели кусты олеандров, они цвели розовым и белым, на них взлетали громкоголосые черные скворцы. Их так много, что кажется, вот-вот случится перенаселенность. Тогда начнутся войны за передел птичьего мира? Она усмехнулась. Вчера ездила на экскурсию в Карфаген, и, видимо, исторические реалии не выветрились за ночь и не вымылись из головы во время купания.

А еще ниже, под самым балконом, стеной стояли кактусы, темно-фиолетовые от спелых плодов. Такие она вчера пробовала. Мякоть показалась похожей по вкусу на переспевшую дыню, а не на вареную свеклу, как уверяла ее приятельница перед поездкой в Тунис.

Она улыбнулась — продавец-тунисец оказался предупредительным. Объяснил по-французски, как обращаться с этим странным плодом. Показал, как обернуть салфеткой, чтобы не уколоться, потом взрезать острым ножом и ложечкой вынимать мякоть. Не кусать, иначе без доктора не справиться с колючками, которые засядут во рту.

Зоя Павловна закрыла глаза, слушала голоса птиц, долетавший с моря гул волн, чужие слова на чужих языках. Но все это не мешало, не мучило. Напротив, успокаивало, даже ласкало.

Со дня на день она ждала, когда наконец снизойдет на нее расслабленность духа и тела, за которыми она отправилась так далеко. Ей нужен покой, тишина, чтобы понять, что теперь представляет собой ее собственная жизнь. Которая так сильно переменилась с тех пор, как рядом не стало матери.

Прежде все было ясно — план ее жизни мать составила с самого рождения дочери. Надо отдать должное, мать, Маргарита Федоровна, ушла в мир иной с ясным чувством: выполнила все, что задумала.

Зоя Павловна, отойдя от печали и растерянности после смерти матери, много раз спрашивала себя: может ли она сказать, что выполнила все задуманное? Однажды, вероятно, тяготясь этим вопросом, спросила себя: а ты сама разве что-то задумывала?

С тех пор Зоя Павловна инспектировала собственную жизнь еще более пристрастно, чем представители Счетной палаты предполагаемых нарушителей закона. Сравнение пришло неожиданное, но оно показалось ей верным, как никакое другое.