— Да идите так. — Хозяйка махнула рукой. — Видите, вон торная тропа в моем огороде. — Она указала на сделанную из тряпичных обрезков дорожку.

Дорожка вела прямо в спальню. Которая, как он понял, не только спальня, но и мастерская, и гостиная. Единственная комната в квартире, как ей назначено с самого начала, исполняла любые прихоти и капризы хозяйки. А хозяйка, судя по всему, не церемонилась.

Антон почувствовал, как странно заколотилось сердце. Никогда прежде он не видел ничего похожего. Мать не занималась рукоделием, а здесь…

Он сощурился от ярких вспышек — разноцветные лоскутки ткани на столе, на кресле… Клубки ниток… Из них торчат металлические спицы, угрожающе-колюче сверкают под лампой с розовым абажуром.

Антон поставил докторский саквояж на табуретку и хрипло сказал:

— Раздевайтесь. — Отвернулся к окну и не поверил собственным глазам.

За окном стоял вагон, в котором круглились головы людей. Они показались ему невыносимо серыми после разноцветья, только что ударившего по глазам. Головы были неподвижны, как клубки ниток.

Он зажмурился, желая отделаться от странной картинки. Антон вздохнул, отвернулся от окна и… едва удержался, чтобы не зажмуриться снова. Перед ним сидела хозяйка, обнаженная по пояс. Круглые груди на фоне пестроты и яркости казались белее низкого белого потолка. Конечно, он уже повидал обнаженные тела, но такое — впервые. Он замер, рассматривая то, что ему открылось.

Антон снова на секунду отвернулся к окну. Не он один смотрел на женщину. Казалось, головы вот-вот выпадут из вагонного окна, силясь рассмотреть получше.

— Задернуть? — кивнул он на шторы.

— Не надо. — Хозяйка махнула рукой, потревожив правую грудь. Она шевельнулась и снова замерла. — Сейчас проедут.

И точно — вагон, за ним следующий, с уже большей скоростью, проскрипели мимо.

— Монорельс, — равнодушно бросила она.

— Моно… кто? — переспросил он, но только для того, чтобы подать голос.

Произнеся эти слова, он подумал, что никогда еще не катался на новом странном транспорте. Про который, вспомнил он, говорят, будто он возит людей из ниоткуда в никуда.

— Моно… — она закашлялась… — рельс.

— Простите, я отвлекаю вас… Марина Владимировна. — Антон наконец вспомнил, как зовут пациентку. Он взял за правило — выучить имя и отчество больного, к которому идет по вызову.

— От чего? — насмешливо спросила она.

— От… лечения, — проговорил он.

— А… так вы меня собираетесь лечить?

Теперь он увидел ее глаза. Они были серые и такие светлые, будто им не хватило пигмента. Они повторяли цвет зимних облаков, которые нравились ему всегда.

— Я вымою руки, — сказал он.

— Бросьте. Вы же будете слушать не руками.

Она дернула левым плечом, подставляя ему грудь. Антон на миг зажмурился, почувствовал, как задрожали руки. Потом задрожало и загорелось все тело. Настенные часы в прихожей подали голос — отбили четверть. Антон вздрогнул, испугавшись, что эти звуки и удары его собственного сердца не меньшей громкости перекроет стук ее сердца. Он втянул носом воздух, стараясь успокоить себя.

— Спинкой, пожалуйста, — тихо скомандовал он.

Антон Дубровин уже научился говорить с больными как с детьми. Он долго думал — почему. Недавно понял — это нужно, чтобы установить дистанцию.