— Оптимизмом она не дышит, — рассмеялся Антон.

— Но придется продолжить работу. Хотя мы чего-то, конечно, не успеем. Как и все люди на свете…

— Даже чаю выпить, — проворчал Антон, указывая на взволновавшийся чайник, — если вся вода перейдет в парообразное состояние.

Мать быстро выдернула вилку из розетки.

— Мы не позволим.

15

Зоя Павловна шла вдоль берега моря, по мелкому твердому песку. Она рассматривала свои ноги — надо же, как давно не видела их босыми. Маленькие, почти детские. Она всегда с трудом подбирала себе обувь. Однажды, в самом начале жизни на Ленинском, Виктор принес коробку.

— Примерь. Впору или нет? — подал ей.

Она открыла и увидела черные лодочки, маленькие, как игрушечные. Она села на диван, быстро надела правую туфельку, потом левую.

— Надо же, угадал, — пробормотала она, краснея от удовольствия. То было время, когда магазины не ломились от вещей. — Спасибо, — сказала Зоя, глядя мужу в глаза.

— Угадал? — повторил он со странной интонацией, — Ты так думаешь?

Тогда она не обратила внимания на его слова, обрадованная подарком. Они недавно поженились, и Зоя, как теперь понимает, видела не его, а себя — замужней. Будь на ее месте не такая девчонка, а хоть что-то понимающая женщина, она бы получше вникала в то, что слышит.

С другой стороны, размышляла Зоя Павловна, может быть, эта полудетская глухота спасла ее от еще большей печали.

Она шла по песку все дальше, ласковая морская вода сначала плескалась под ноги, потом омывала по щиколотку. У нее до сих пор красивая стопа, ровная, без всяких шишек на пальцах, хотя из-за танцев на каблуках, начатых довольно рано, могла испортиться. У Ирины совсем другая — по-отцовски широкая и большая.

Как странно, она провела здесь пять дней и, наконец, поняла все? Пять — тот же символ, под которым она выросла. Все всегда на пять такую оценку требовала мать. Школа, университет, Москва, муж, ребенок. Вот пять единиц успеха, предписанного сценарием, который с рождения, а скорее всего, еще до него, сочинила для нее мать.

Когда матери не стало, Зоя Павловна не могла прийти в себя. Кому теперь нужны ее успехи? Она помнит, как краснела от удовольствия, слушая уверенный бодрый голос матери:

— Да, Зоюшка поступила в университет… Вышла. Вышла замуж. Он? Москвич, разумеется. Ха-ха. И квартира. На Ле-нин-ском, — по слогам произносила она, — проспекте. Дом? Кирпичный. Две комнаты. Высо-окие, — это о потолках. Могла ли быть полной картина московского счастья без потолков три метра семьдесят сантиметров?

Мать клала трубку и смеялась.

— Все расспросили, во все вникли. Ну-ка, посчитай сама, Зоя, сколько твоих одноклассников в Москве? Сколько девчонок замужем за москвичами? А сколько, — мать, казалось, не могла дышать полной грудью, так ее распирало от счастья, — сколько молоденьких жен едут — даже из Москвы — с мужем за границу? Работать — за границу?

Тогда Зоя жила как в тумане. Да зачем ей ясность? Матери, вот кому она нужна. Маргарита Федоровна знала все, что надо делать. Зоя сдавала сессию, потом следующую… Потом рождение дочери… Потом — Вьетнам… Потом — московская жизнь, которой управляла мать. До самой смерти. Она терла морковку к обеду и упала. Геморрагический инсульт. Не приходя в себя, умерла в больнице на пятый день. Именно так, на пятый. У каждого свое число.

Отплакав, отгоревав, Зоя огляделась. Увидела то, чего не видела прежде.

Сначала — дочь, которая, впившись немигающим взглядом в экран компьютера, скачивала из Интернета курсовую по немецкой филологии.