А что, думала она, снимая ботинки, — пробка на дороге — большая польза. Тест, в котором не схитришь. И тут же в ушах раздался каркающий голос Кирилла.

— Ты еще пожалеешь! — кричал он в мобильник.

Каркающий? Переспросила себя. Да, именно, хотя ни в одном из этих слов нет буквы «р». Но она была — в воздухе, «р-р-р», рычащем воздухе улицы. Казалось, вся Москва, в названии которой тоже нет ни одной буквы «р», рычала в тот вечер.

Она вошла в гостиную, включила телевизор. Как будто ждала, что оттуда ей объяснят… Она щелкала пультом, на каждом канале шли программы новостей, энергичные ведущие с каким-то зловредным выражением лица сообщали:

— Москва встала. Сегодня вечером. Пробки рассосались только к двадцати двум часам.

Ей вдруг представилась заткнутая бутыль. И кто-то, с огромным ртом, впившийся зубами в корковую пробку. Она почувствовала на языке вкус вина. Красного. Зачем отказывать себе в таком доступном желании?

Ирина пошла на кухню. Открыла холодильник. Перед отъездом матери в Тунис она купила вино. В гипермаркете долго крутила бутылки одну за другой — впрочем, все поступали так же. Недоверие взмывало над магазинными полками, его приносили с собой покупатели. Но оно быстро рассеивалось — в крупных сетевых магазинах умели убеждать в своей порядочности. Ирина слышала, что есть спреи, в которых заложен «аромат доверия». Стоит распылить его в зале — и полный порядок.

Вино оказалось хорошим, они с матерью выпили по бокалу. Потом она проводила ее до такси, мать поехала в Домодедово.

Перед ее отъездом они слегка… поточили коготки, как называла это Ирина. Мать снова хотела услышать то, чего Ирина не могла ей обещать.

А после она позвонила и сказала, что, не заезжая домой, полетит в Краснодар, к бабушкиной сестре. В станице с сытым названием «Брюховецкая» ее ждут арбузы.

Что ж, может быть, мать вернется спокойной, уверенной. И теперь, когда некому писать сценарий ее жизни, возможно, сочинит свой, чем удивит себя и ее тоже?

Вино на самом деле приличное, снова отметила Ирина, раз возбуждает приятные мысли. Она отпила еще глоток, почувствовала легкий сливовый аромат, как и обещано на этикетке. Это хорошо, если она испытывает то, что должна, значит, живая.

Ирина прислонилась к стене. Теплая, уже включили отопление. Итак, что завтра? Она никогда не спрашивала себя «что дальше?». Она любила ясность и четкость.

Завтра, сказала она себе, ей предстоит устраиваться в новой жизни. Здесь? Тогда… Она нашла глазами телефон. Мать держала красный аппарат на кухне. «Пожарный», — говорила она. А у нее как раз пожар.

Позвонить в Царицыно? Мать обещала, что ее возьмут туда в любое время. Она договорилась на всякий случай. Во дворце нужны люди.

Во-двор-це! Звучит-то как. На самом деле в екатерининский дворец, который восстановили через двести лет, в отдел хранения требуется сотрудник.

Ирина была там — мать настояла. Больше всего ей понравился дуб, которому триста лет, он может прожить еще двести, а также лиственница, которой сто восемьдесят, а она может — двести пятьдесят. Еще гуси и лебеди в пруду. Но ее звали работать не на открытом воздухе, а в закрытом помещении, усмехнулась она. А там пахло не далеким прошлым, а сегодняшним днем, сегодняшним потом.

Это хорошо, что матери нет дома. Не будет утомительных расспросов.

Ирина вышла из кухни, прошлась по большой комнате в мягких тапочках по мягкому ковру. Губы скривились: не удалось уйти из жизни Кирилла бесшумно, как ей хотелось. Она ведь думала об этом в Марьино. Значит, на самом деле готовилась уйти?

А можно ли было тихо исчезнуть? Напрасные иллюзии, одернула она себя.