В его голосе звучала усталость и какая-то обречённость. Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, понимая всю тяжесть ситуации. Крупнопанельное домостроение, это хорошо, это перспективно, но на его освоение нужно время. А времени как раз и нет.

Виктор Семёнович чиркнул спичкой, быстро прикурил и протянул мне коробок. Я тоже прикурил, затянулся и выпустил в потолок два колечка табачного дыма. Одна половина меня нынешнего не знала ничего лучше «Казбека», а другая уже отвыкла от приличных папирос. Поэтому эти советские папиросы мне нравятся. Хотя надо будет попробовать трофейные немецкие сигареты. Говорят, у них табак крепкий, но какой-то другой по вкусу.

— У меня есть идеи, — я достал из сумки листы со своими набросками и протянул Виктору Семёновичу, — уверен, почти на все сто, что сработает.

Виктор Семёнович такого явно не ожидал и ошарашенно посмотрел на листы, которые я положил перед ним, а потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но он старался не показывать своих эмоций. Слишком много раз за последнее время надежды оказывались обманчивыми.

— Ты завтракал? — растерянно спросил Виктор Семёнович.

— Мы с Андреем с утра чай пили, — я встал со стула. — Разрешите, мы с ним пойдём позавтракаем, а вы пока всё это прочитайте.

— Да, иди, иди, — махнул он рукой, погружаясь в чтение. — Минут через сорок приходи.

Я вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. В коридоре стоял Андрей, терпеливо ожидающий меня. Он вопросительно посмотрел на меня, но я только кивнул в сторону столовой. Говорить пока было не о чем, надо было дождаться реакции Виктора Семёновича на мои предложения.

На завтрак была дежурная гречневая каша, но, похоже, что в этот раз её варили не на одной воде. Вернее не так, варили её конечно на воде, но вот потом, похоже, добавили настоящее подсолнечное масло, а самое главное, к чаю всем давали сливочное масло. Немного, но абсолютно всем.

Конечно, это не комильфо, основная масса простых сталинградцев уже даже не помнит, как оно выглядит, но если того же Виктора Семёновича ещё и плохо кормить, то он явно долго не протянет. Руководство должно было оставаться на ногах, должно было сохранять работоспособность, иначе восстановление города просто остановится.

Андрей выдачей ему масла был явно потрясён и непонимающе уставился на работницу раздачи, протянувшую ему кусок хлеба, намазанный маслом. Ей было не меньше сорока, она нам годилась в матери, и поэтому, улыбнувшись, сказала:

— Бери, с сегодняшнего дня всем работникам горкома и обкома положено утром масло. А вы, товарищ лейтенант, можете теперь свой офицерский паёк полностью на руки получить. Это, — она показала на куски хлеба с маслом, — сверх него.

Её голос был добрым, почти материнским. Она смотрела на нас с Андреем так, как смотрят на своих детей, с теплотой и заботой. Наверное, у неё самой были сыновья на фронте, или погибли уже, и теперь она всех молодых бойцов воспринимала как своих.

Андрей отошёл от раздачи, немного пошатываясь, и когда я сел напротив него, то увидел в его глазах слёзы:

— Вот бы мамке моей послать это маслице. У меня сестрёнка младшая, слабая очень, доктора говорили, ей масло полезно было бы кушать.

Голос его дрожал, он старался сдержаться, но не мог. Кусок хлеба с маслом лежал перед ним на тарелке, и он смотрел на него так, словно видел в нём спасение для своей сестры. Я представил себе где-то в далёком уральском поселке худенькую девочку, которой так нужно это масло, эти калории, эта надежда на выживание.

У меня кусок хлеба в буквальном смысле колом встал в горле.