Но в момент, когда Сталин говорил о поручении Воронину, Берия подумал, что может сложиться так, что это станет известно Председателю Государственного комитета обороны и Верховному главнокомандующему. И тот во время доклада Воронина, а он будет обязательно, задаст вопрос: «Товарищ Воронин, объясните, почему вы не дали ход такой информации?»

И тогда спрос, а он обязательно будет, с него, Берии, а не с Никиты, с которым у него очень непростые отношения. Поэтому Берия и дёрнулся, решив доложить об этом немедленно. Лучше сейчас, чем потом объясняться, почему скрыл.

— Товарищ Сталин, — произнёс Берия, стараясь говорить ровным голосом. — Командиром 13-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майором Родимцевым командир стрелкового взвода вверенной ему дивизии лейтенант Хабаров был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза. Командармом Чуйковым и Военным Советом армии представление было поддержано. Представление подробное, обоснованное, с конкретными примерами боевых действий. Но на уровне фронта ему хода не дали.

Сталин поднял голову, его взгляд стал жёстче:

— Не дали хода? По какой причине?

— Предполагаю, что это произошло в результате переподчинения 62-й армии командованию Донского фронта, — ответил Берия, чувствуя, как напряглись остальные члены ГКО. — Так как на представлении стоит резолюция члена Военного Совета Сталинградского фронта Хрущёва: «отложить рассмотрение», и дата: 31 декабря 1942 года. С тех пор представление лежит без движения.

В кабинете повисла тишина. Молотов поднял брови, Маленков замер с карандашом в руке. Все понимали, что сейчас последует реакция, и какой она будет, предсказать было трудно.

Сталин тяжело поднялся со своего кресла и подошёл к окну. Оно, как и все остальные, было занавешено белыми тюлевыми занавесками со сборками, поверх которых использовались тяжёлые тёмно-зелёные шторы. Он раздвинул занавеску и посмотрел в темноту майской ночи. Хрущёв часто вызывал его неудовольствие, но то, за что с других был бы серьёзный спрос, Никите Сергеевичу сходило с рук.

И дело было в том, что Хрущёв не был ни в каком отношении фигурой, которая имела бы какой-то реальный политический вес. Он был партийцем уже сталинской школы, хорошим исполнителем, который легко признавал свои ошибки и был совершенно управляем. В его ошибках Сталин видел грубость, примитивность и какую-то управленческую неуклюжесть. Но не скрытую оппозицию, самостоятельность или наличие какого-то политического мышления. Глупый, но верный, а это лучше, чем умный и независимый. Такие умные и независимые уже доставили немало хлопот в прошлом.

Хрущёв был лично неопасен стратегически, а другие горизонты пока ещё не рассматривались. Сталин ещё ни разу серьёзно не задумывался о судьбе страны после своего ухода. Перефразируя известного пролетарского поэта, он действительно считал, что партия и Сталин — близнецы-братья, что, говоря «Сталин», подразумевают партию и даже весь Советский Союз. О преемниках думать было рано. Война ещё не закончена, победа ещё не одержана.

Поэтому Сталин чертыхнулся про себя и беззлобно подумал:

«Никитка опять напартачил».

Ухмыльнувшись едва заметно, он развернулся к присутствующим и спокойно сказал:

— Эту недоработку надо устранить. И я думаю, самое правильное, согласиться с его командирами. Они видели этого товарища в бою, они знают, что он сделал. Товарища Хабарова мы включим в майский указ, тем более что он ещё только готовится к публикации. Успеем.

Он вернулся к столу, оперся на спинку кресла и добавил, глядя на Берию:

— И вы, товарищ Берия, по поручению Государственного комитета обороны СССР проконтролируете это лично.