— Это наши помощники, Георгий Васильевич, — объяснил наш бригадир, вытирая лицо грязной тряпкой. — Они тут в детском саду поблизости работают, и когда есть возможность, приходят помогают нам разбирать завалы. А Александра Максимовна у них за бригадира. Они уже восстановили детский дом здесь рядом, своими силами, представляете. Обычно приходят утром, часов в пять, но иногда и вот как сегодня, ближе к вечеру.

Меня как током ударило. Я вспомнил, кто такая эта Александра Максимовна. Её фамилия Черкасова. Она воспитательница детского сада и организовала женскую бригаду, которая начала помогать строителям восстанавливать город. С этой инициативы, поддержанной властями, родилось знаменитое черкасовское движение, которое быстро охватило всю страну. В Сталинграде черкасовцы выполнили просто колоссальный объём работы, фактически отстроили половину жилого фонда.

Но память Сергея Михайловича подсказывала, что это всё произошло позже, в середине июня, после официального признания и поддержки властей. «Вот тебе ещё железный ответ на вопрос, удалось ли тебе уже изменить ход истории? — подумал я. — Пока в мелочи, но уже удалось. Движение началось раньше почти на месяц».

Александра Максимовна и все её женщины были одеты в юбки, сшитые из плащ-палаток, серо-зелёные, грубые. Волосы забраны косынками из парашютного шёлка, белого или цветного. Некоторые в кирзовых сапогах, но большинство в какой-то самодельной обуви из брезента и даже из мешковины с подмётками из резины и автомобильных покрышек. В нескольких метрах на расстеленных ветхих одеялах сидит десяток совсем маленьких детей, за которыми присматривают двое ребят постарше, лет по десять-двенадцать.

— Александра Максимовна, вы до которого часа сегодня планируете работать? — спросил я, стараясь говорить ровно. Возникший ком в горле мешал говорить, и я не без труда его проглотил.

— Сегодня до десяти, — ответила она просто, без всякого пафоса. — Мы обычно работаем с пяти до двенадцати перед нашей основной работой в детсаду, но бывает не получается выйти утром, и мы, как сегодня, ближе к вечеру выходим. Когда как, по обстоятельствам.

— Заканчивайте сегодня в восемь, — сказал я твёрдо. — Я пришлю машину. И с вами сегодня побеседуют товарищи из обкома или горкома партии. Это важный разговор.

Я уже решил, что черкасовское движение появится раньше положенного срока. Сегодня мне надо будет организовать её встречу с Чуяновым или Андреевым, а лучше с обоими сразу.

Когда мы уже отошли, вроде бы на приличное расстояние, я неожиданно услышал слова одного из наших рабочих.

— Дура ты, Клавка, набитая, и язык у тебя без костей. Товарищ Хабаров с тростью ходит потому, что у него ноги нет, протез у него. Он у Родимцева воевал и был ранен где-то здесь недалеко, в этих самых развалинах. А ты, трость у него, видите ли, — зло и с издёвкой закончил говорить мой неожиданный защитник.

Эти слова услышали и Андрей с Кошевым. Старший лейтенант даже дёрнулся и хотел остановиться и развернуться, но я тихо скомандовал, не оборачиваясь.

— Отставить, товарищ старший лейтенант. Идём дальше.

Чуянов и Виктор Семёнович были на месте, оба в своих кабинетах. Я сначала зашёл к своему непосредственному начальству. Вид у меня был, наверное, не такой, как обычно, взволнованный и напряжённый. Виктор Семёнович сразу же озабоченно спросил, встав из-за стола.

— Георгий Васильевич, у тебя что-то случилось? Ты бледный какой-то.

— Случилось, Виктор Семёнович. Случилось такое, что я готов был волком выть, — я налил себе почти полный стакан воды из графина и, не спрашивая разрешения, сел за стол, тяжело опустившись на стул. — Мы возвращались от Гольдмана, и возле дома Павлова увидели группу женщин, помогающих разбирать завалы.