* * *

Вопрос комиссара меня не смутил, я почему-то подспудно ждал его. Ещё утром, когда снимал награды и складывал их в коробочку, я знал, что рано или поздно мне придётся объяснять это решение. И лучше, если объяснять буду именно Воронину, человеку умному и понимающему.

— Мне, Александр Иванович, если честно, кажется, что мои награды давят на людей, когда я с ними разговариваю, — я посмотрел комиссару прямо в глаза. — Вот буквально в глазах читаю, что не согласны со мною, что хотят возразить, что-то предложить своё. Но ордена давят, и люди соглашаются, хотя внутри остаются при своём мнении. А тут вообще Золотая звезда! Это же высшая награда. Как обычный инженер или мастер посмеет возразить Герою Советского Союза, даже если тот несёт полную чушь?

Воронин слушал внимательно, не перебивая, лишь слегка прищурив глаза.

— Так ты же их кровью заработал, чего стыдиться, — он говорил спокойно, без нажима. — Эти награды, твоё право их носить.

— Да я не стыжусь, — я покачал головой. — Наоборот, горжусь. Но здесь не фронт, Александр Иванович. На фронте награды, это знак твоего опыта, твоей надёжности. Солдаты знают, что если командир в орденах, значит он прошёл огонь и воду, значит ему можно доверять. А здесь, в тылу, на восстановлении города, людей на подвиги надо поднимать не своими прошлыми заслугами, а убеждением, примером, правильной организацией работы. Да, честно говоря, и не хотелось бы где-нибудь среди развалин Золотую Звезду потерять. Представляете, лазишь по руинам, проверяешь кладку или фундамент, а она где-то зацепилась и оторвалась.

— Потерять Золотую звезду будет обидно, тут с тобой я согласен, — Воронин усмехнулся.

Он помолчал, разглядывая меня внимательно, словно пытаясь прочитать что-то между строк моих слов. Потом наклонился вперёд, сложив руки на столе, и его лицо стало серьёзным.

— А потом, знаете, Александр Иванович, — я решил сказать всю правду. — Когда товарищ Андреев объявил о моём награждении, я думал с ума сойду. Вся церемония как в тумане прошла. Тут ещё болезнь приключилась на следующий день. Всю ночь были кошмарные сны. Сначала бомбардировка Минска 24 июня, потом как из него уходил под бомбёжками и обстрелами, вспомнил тот проклятый сорок первый год. А потом волжский десант, когда мы переправлялись под огнём, и рукопашная на Мамаевом кургане, когда кровь текла ручьями. Вспоминать страшно. Просыпаешься весь в поту, сердце колотится. Но на самом деле дело конечно не в этом. Я просто мундир отдал в стирку, поэтому и снял ордена и медали. Пусть пока лежат в сейфе у товарища Андреева. А когда мундир приведут в порядок, конечно верну их на китель.

Комиссар откинулся на спинку стула, его лицо смягчилось. Он молчал с минуту, обдумывая мои слова. Потом вздохнул и покачал головой.

— Жениться тебе, Георгий Васильевич, надо, — он говорил теперь совсем иначе, почти по-отечески. — Женское тепло твою душу скорее бы успокоило. Рядом бы был человек, который понимает, поддерживает, ждёт дома. Это очень помогает.

— Так сначала, Александр Иванович, найти надо на ком жениться, — я развёл руками. — Хочется по любви, а не по расчёту. Чтобы сердце билось чаще, когда видишь её. Чтобы хотелось скорее домой вернуться. А пока таких чувств нет.

— А ты приглядись, — комиссар улыбнулся. — На самом деле женского полу кругом на любой вкус. И красивые есть, и умные, и работящие. Приглядись, приглядись внимательнее.

— Нет, Александр Иванович, — я отрицательно покачал головой. — До конца войны с этим у меня ничего не получится.