Это касалось политеха. А вот с медицинским институтом все обстояло еще интереснее и сложнее.

Я долго размышлял над тем, существовал ли реальный шанс как-то вмешаться в ход послевоенной истории страны и изменить его. Можно ли было помешать ей скатиться в тот кошмар чисток и кровавой борьбы за власть, который начался в конце сороковых? В то время, когда соратники больного Вождя сошлись не на жизнь, а на смерть в схватке за власть.

Анализируя события, известные Сергею Михайловичу из его моего прошлого, я пришел к выводу, что одним из главных событий, запустивших тот ужасный механизм, стало пресловутое «дело врачей». А старт этому делу, если моя память не изменяла, дала смерть товарища Щербакова 10 мая 1945 года.

У меня пока не было идей, как именно вмешаться в эту ситуацию. Но я понимал одно: мне однозначно понадобятся врачи, которым я смогу доверять безоговорочно, и которые будут доверять мне. Взаимное доверие в таком деле основа всего. И эти врачи должны быть сталинградцами, своими, проверенными людьми. Именно поэтому я и поехал тогда смотреть строительство медицинского института и политеха. Нужно было закладывать фундамент не только зданий, но и будущих отношений.

Мы уже почти миновали территорию завода «Красный Октябрь», когда мне неожиданно в голову пришла интересная мысль. Я даже подался вперед на сиденье от внезапного озарения.

— Виктор Семёнович, — тут же предложил я, — нам обязательно нужно заехать к Кошелеву!

Виктор Семёнович удивленно поднял бровь и посмотрел на меня.

— Что так вдруг? С чего такая срочность?

— Мне вот какая мысль пришла, — я возбужденно заговорил, жестикулируя. — Насколько я знаю, наибольших успехов в создании авиационных турбин добились немцы. Когда их прищучили под Сталинградом, Гитлер заставлял своих летчиков летать к окруженным любой ценой, чего бы это ни стоило. А вдруг среди сбитых немецких самолетов, которые сейчас со всего юга тащат к нам на завод к Кошелеву, окажется какой-нибудь экспериментальный образец? Ну, например, с турбореактивным двигателем?

Виктор Семёнович на мгновение задумался, постучал пальцами по поручню сиденья, а затем согласно кивнул.

— А что, вполне здравая мысль. Тем более, как говорится, попытка не пытка. Поехали.

Дмитрий Петрович Кошелев словно ожидал нашего визита. Он встретил нас прямо у входа на территорию, у самых ворот. Увидев нас, выходящих из машины, он вместо обычного «здрасте», вдруг выпалил:

— Честно говоря, товарищи партийные руководители, мне даже страшно спрашивать о цели вашего визита. У меня аж душа в пятки ушла.

Виктор Семёнович такого перла от Кошелева явно не ожидал, и услышав такое от неожиданности остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Он несколько секунд молча смотрел на Кошелева, а затем, неожиданно для нас, улыбнулся и парировал:

— Вы, Дмитрий Петрович, в случае отрицательного ответа на наш вопрос получите выговор с занесением в личное дело. Так что готовьтесь.

Кошелев обреченно развел руками и тяжело вздохнул.

— Заранее согласен на выговор, — притворно сказал он. — Но может быть, вы все-таки скажете, в чем дело? А то я уже извелся весь.

Я решил прекратить эту словесную перепалку и заговорил серьезно, без тени шутки и ерничинья.

— Дело вот в чем, Дмитрий Петрович. Скажи, пожалуйста, среди того немецкого хлама, что к вам свозят, не попадались ли остатки самолетов с какими-нибудь необычными, странными двигателями?

Кошелев облегченно выдохнул и даже просиял.