— Что, считаешь, не заслужил? — Чуянов скривился в иронической усмешке, но глаза его оставались серьёзными.

— Почему не заслужил? — я тоже ухмыльнулся. — Я считаю, что нам всем, кто тогда был, за одно десантирование с катеров посреди ночи под огнём противника надо было автоматически Золотые Звёзды давать. Просто по списку, без разбора. Кто доплыл до берега и вылез живой и ли не очень, но в атаку поднялся, уже Герой. Потому что это было… словами не описать, товарищ секретарь. Волга горит, вокруг трассеры, снаряды рвутся, катера тонут один за другим. И надо прыгать в эту чёрную воду и плыть к берегу, который весь в огне. А потом ещё подниматься по склону под пулемётами.

Чуянов помолчал, глядя в окно.

— Понятно, — сказал он наконец. — Спасибо, что рассказал.

На этом наш разговор закончился. Чуянов встал, пожал мне руку и я ушел.

Я был уверен, что Виктор Семёнович сразу же доложил Чуянову и об истории с семьёй Гануса, и о мальчике Толике. Партийная дисциплина обязывала его это сделать, и он не мог поступить иначе, даже если бы захотел. А комиссар Воронин, несомненно, сообщил и о том, что я намерен обратиться к товарищу Сталину. Он по-прежнему оставался членом Сталинградского комитета обороны и по-другому поступить не мог. Так же как не мог не доложить своему непосредственному начальнику, наркому внутренних дел Берии.

И опытный аппаратчик, а Чуянов таковым, без сомнения, являлся, не мог не почувствовать в этой ситуации опасность. У него вроде бы всё начало налаживаться. Он снова почти на коне, положение укрепляется, из Москвы приходят ободряющие сигналы. И вдруг такое.

Вероятность прокола была велика. Берия обязательно доложит Сталину, потому что дело касается Сталинграда. А его решение может оказаться самым неожиданным. От простого кивка головой, означающего «спасибо за информацию, принято к сведению», до сухого распоряжения «разобраться и доложить». А результат любого разбирательства мог оказаться для Чуянова печальным.

Он был членом Военного Совета Донского фронта до пятнадцатого февраля 1943 года, а рассмотрение представлений к Золотым Звёздам входило тогда в его обязанности. И что там выяснится при проверке — неизвестно. Безобразий с награждениями в то время хватало, а тут ещё и тёмная история с одиннадцатилетним мальчиком и вопиющее безобразие с семьёй погибшего фронтовика. Пусть даже и немецкой национальности, хотя в этом я сильно сомневался. Фамилия Ганус не обязательно немецкая.

А на носу были прямые контакты с руководителями союзных держав. Готовилась Московская конференция министров иностранных дел, её чтобы не забивать мозги называли именно так. Англо-американские корреспонденты редко, но уже появлялись в Сталинграде. Город стал символом, о нём писали все газеты мира, и каждый западный журналист мечтал побывать здесь.

И вот картина маслом: какой-нибудь мистер Смит из «Таймс» или «Нью-Йорк Трибюн» приезжает в Сталинград и первым делом просит показать ему знаменитый дом Павлова, о котором столько писали советские газеты. Он осматривает руины кругом, фотографирует, проникается духом места. Особенно после разговоров с уцелевшими жителями, которые рассказывают ему о героизме защитников. И задаёт резонный вопрос: а как были награждены эти герои?

Ответ: никак. Десять баллов по пятибалльной шкале. Фактически ни орденов, ни медалей. Люди, которые пятьдесят восемь дней удерживали один дом против регулярной армии вермахта, не получили даже благодарности.

И этот ответ гарантированно появится на первых полосах западных газет, «друзей» там у нас хватает. «В СССР не ценят своих героев», «Защитники Сталинграда забыты собственным правительством»: подобные заголовки могли нанести серьёзный удар по репутации страны в самый неподходящий момент.