И вот я теперь был уверен: Чуянов решил упредить события и сам обратиться к Сталину. А мне он сказал, что направил запрос в ГлавПУР, Главное политическое управление. Может быть, и направил. Но главное письмо ушло выше.

Глава 7

Хабаров в своих ночных размышлениях оказался полностью прав. Первый секретарь Сталинградского обкома ВКП(б) Алексей Семёнович Чуянов действительно написал подробное письмо товарищу Сталину после докладов Андреева и Воронина о семье Гануса.

Если бы не его небезосновательные опасения о том, что Вождь им недоволен, он бы этого делать не стал. Подобные истории случались повсеместно. Если всех наказывать или ставить лыко в строку тем, по чьей вине или банальной нерасторопности кого-то обошли с наградами, обидели какую-нибудь вдову с детьми или задержали пенсию инвалиду, то практически все военные и гражданские руководители страны имели бы кучу взысканий за подобное. Такие истории сейчас обыденность. Их, возможно, даже миллионы. Война перемолола судьбы десятков миллионов людей, и уследить за каждым было невозможно.

Но здесь случай особый. Если он, Чуянов Алексей Семёнович, на карандаше у товарища Сталина, то это почти наверняка знают и некоторые из его ближайшего окружения. Члены Политбюро, секретари ЦК, наркомы. А уж они не преминут помочь утонуть полуопальному секретарю обкома. Подставить ножку, подтолкнуть к краю, добавить свою ложку дёгтя в и без того непростую ситуацию. Так было всегда и во все времена, при любой власти.

Письмо Чуянова оказалось в Москве, на столе в приёмной Сталина, почти одновременно с рапортом комиссара государственной безопасности Воронова наркому внутренних дел. В рапорте сообщалось о просьбе Хабарова помочь в деле семьи Гануса и о поисках мальчика Толика.

Реакция Берии была молниеносной: надо срочно доложить товарищу Сталину лично. И причина такого решения была одна-единственная: здесь опять фигурирует Хабаров Георгий Васильевич.

О письме Чуянова Берия, разумеется, узнал немедленно, в тот же день. Никакой секретности тут не было, корреспонденция на имя Сталина проходила через несколько инстанций. Выяснить, когда именно конверт из Сталинграда лёг на стол в кремлёвском кабинете, труда не составило. Зная по многолетнему опыту, как Хозяин работает с входящими бумагами, в какое время читает почту и в каком порядке рассматривает документы, нарком попросил принять его почти сразу после того, как сталинградское письмо должно было быть прочитано.

Расчёт оказался верным.

Сталин выслушал доклад Берии внимательно, не перебивая, лишь изредка затягиваясь трубкой. Лицо его оставалось непроницаемым. Когда нарком закончил, Сталин распорядился оставить все принесённые документы на столе. Как обычно, подобные сведения Берия приберегал напоследок, чтобы уйти сразу после самого важного, не задерживаясь для обсуждения второстепенных вопросов. Он попросил разрешения удалиться и услышал в ответ спокойное «да».

Берия вышел, бесшумно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Почти всё, что явилось Георгию Хабарову бессонной ночью с двадцать девятого на тридцатое октября, гораздо раньше пронеслось в голове Сталина, пока Берия делал свой доклад. Но он, разумеется, ни словом, ни жестом, ни даже мимолётным взглядом не выдал тому того раздражения, которое вызвала у него эта ситуация.

Шла напряжённая подготовка к конференции министров иностранных дел союзных держав. Уже было решено, что она пройдёт в Москве в ближайшие недели. Готовилась повестка, обсуждались процедурные вопросы, согласовывались позиции по ключевым темам. Параллельно велись сложные переговоры о личной встрече «Большой Тройки»: Сталина, Рузвельта и Черчилля. Каждая сторона предлагала своё место для встречи, и пока не удавалось достичь согласия.

В Англии тем временем заканчивали ковать Меч Сталинграда, почётное церемониальное оружие, которое уже получило официальный статус «дара британского народа городу-герою».