Удивительно, но факт. Примерно такая же ситуация, чуть ли не один в один, сложилась и в Урюпинском районе. Но секрет этого оказался очень простым. Там директором был одногруппник Яшина, который вернулся с войны в начале сорок третьего, списанный под чистую после ранения в живот в Сталинграде. Хирург спас его, удалив почти весь желудок и несколько метров кишечника.

Яшин ждал нас около забора своей молочной фермы. Он покосился на мою Золотую Звезду и спокойно поздоровался.

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — Яшин первым начал знакомство. Мы с ним раньше не встречались, а Чухляева и Прокофьева он знает как облупленных, поэтому им только коротко кивает.

— Здравствуйте, Юрий Капитонович, — отвечаю я и протягиваю Яшину руку.

Ему ровно тридцать. Когда он воевал, жена вместе со своими родителями погибла под немецкой бомбой, оставив двух малолетних детей. Их забрала к себе другая бабушка, мать Яшина.

Яшин стригся налысо, он был танкистом и потерял не только одно лёгкое, но ещё и сильно обгорел, так что на половине головы у него практически ничего не растёт. Он почти никогда не снимал свою офицерскую фуражку, которая маскировала его изуродованную голову.

Держался он спокойно и уверенно. По дошедшим до меня отзывам, однажды в тылу, уже после нашей весенней неудачи под Харьковом, Яшин столкнулся с самим наркомом внутренних дел. Он принимал танки для своей бригады, а Берию нелёгкая принесла с какой-то инспекцией. Там что-то оказалось не так, и грозный инспектор, не разобравшись, налетел на бравого танкиста. В ответ получил тираду отборнейшего мата и обещание пристрелить, если будет мешаться под ногами и искать не там, где надо, крайнего. К удивлению всех присутствующих, Берия стушевался, прекратил кричать и тут же спокойно начал разбираться. Яшин оказался ни при чём, и никаких последствий тот инцидент для него не имел.

Я, услышав эту историю, затребовал его личное дело и был очень озадачен. Воевал он с лета сорок первого. После призыва его направили по специальности служить в одну из кавдивизий, которая входила в корпус Доватора. Там он получил ранение и после госпиталя оказался в одной из танковых бригад уже в роли командира танка. Как это оказалось возможным для ветеринара, было загадкой. Но во время войны и не такие чудеса бывали. А потом, с мая сорок второго, он почти не вылезал с фронта, только дважды был в командировках для приёма новых танков для своей бригады.

Ответив на моё рукопожатие своим, очень крепким, Яшин прямо посмотрел мне в глаза, и я понял, что мы с ним одного поля ягодки. На фронтах он тоже видел такое, что никакие Берии и, наверное, даже сам товарищ Сталин не могли бы смутить его.

Не знаю почему, но я всегда чувствую тех фронтовиков, которые тоже совершенно равнодушны к физической боли.

За себя я знаю, что после того волжского десанта у меня что-то надломилось внутри, и все последующие ужасы боев доламывали. А в госпитале это что-то сломалось окончательно. Несколько раз я обжигал пальцы и губы спичками и папиросами. И дело не в том, что не чувствовал боль от того же огня или высокой температуры. Просто в какой-то момент мы с этой боль начинали жить как бы отдельно.

Боль я, конечно, чувствовал, но как-то отстранённо, как бы глядя на это со стороны. Научился с этим жить, постоянно контролируя себя, и никому, даже Маше, не рассказывал об этом.

И вот в этом изуродованном войной бывшем танкисте я узнал такого же странного, или даже бесчувственного к физической боли, и в чём-то не признающего в жизни никаких авторитетов. Скорее всего, из-за этих его качеств у него в хозяйстве всё ладится. Отказать ему просто очень трудно, а некоторым, наверное, и невозможно. Да и страх на людей он наводить наверняка умеет. На фронте ветеринар за год с небольшим вырос из командира танка до комбата.

Яшин молча взял из рук стоящей рядом женщины халаты и протянул нам. Когда мы облачились в них, он показал на большой ящик возле ворот фермы.