— Не доверяешь? — в голосе Виктора Семёновича прозвучали нотки искреннего изумления.

— Нет, дело совсем не в том, что я не доверяю товарищу Чухляеву, — поспешил я объяснить. — Просто если я сначала прочитаю отчет, то у меня уже сложится какое-то готовое мнение. А я считаю, что очень часто самым правильным бывает именно то первое впечатление, которое приходит в голову, когда смотришь на что-то совершенно свежим, непредвзятым взглядом.

Я чувствовал, что начинаю городить огород и надо выпутываться из глуповатой ситуации, которую сам же и создал. Ведь проще было просто взять докладную записку и не умничать. Но Виктор Семёнович не был настроен вникать в мои мыслительные конструкции. Он лишь устало махнул рукой, мол, тебе, Егор, виднее.

— Ты только слова товарища Сталина не забывай, — строго добавил он. — И помни об установленных сроках достижения результатов.

Настенные часы с боем, которые появились в приемной всего два дня назад и уже стали местной достопримечательностью, пробили ровно час дня. Их гулкий бой был хорошо слышен почти во всех кабинетах этого этажа. Виктор Семёнович решительно встал из-за стола, одернул китель.

— Пора ехать. Пошли, Егор.

В Гумрак мы приехали без пятнадцати два. Начальник аэродрома уже ожидал приезда товарища Андреева. Завидев знакомую машину, он моментально подскочил к ней, готовый рапортовать. Виктор Семёнович решительным жестом его и, не отрываясь, напряженно стал смотреть в небо, где какой-то самолет заканчивал обязательный круг над летным полем. Я пригляделся и узнал знакомый силуэт Ли-2.

— Московский борт, товарищ Хабаров, — тихо, чтобы не мешать Виктору Семёновичу, проинформировал меня начальник аэродрома. — Сейчас круг закончит и пойдет на посадку.

Я ничего не ответил, лишь кивнул и медленно пошел вслед за Виктором Семёновичем, который уже быстрым шагом направлялся к специальному месту ожидания встречающих, обозначенному на бетоне широкой белой полосой.

Я не знал, с какой целью и почему была введена эта традиция с белой полосой. Гумрак, несмотря на наличие гражданских рейсов, остается в первую очередь военным аэродромом. А в военные дела свой нос лучше без крайней необходимости не совать, особенно сейчас, когда идет война.

Аэродром был восстановлен полностью, и здесь не осталось никаких следов недавних страшных боев. Везде царили чистота и образцовый порядок. Аэродромные службы несли свою положенную службу четко и без суеты. Повсюду, где положено, была выставлена бдительная охрана.

Военных самолетов на аэродроме сегодня не наблюдалось. Только на дальней стоянке одиноко стояли два Ли-2, похожие на больших серебристых птиц. Вокруг одного из них суетились техники в форменных комбинезонах, вероятно, ему предстоял сегодня какой-то полет.

Регулярное авиационное сообщение у Сталинграда сейчас поддерживалось только с Москвой. Один, иногда два рейса в сутки.

Московский Ли-2 тем временем завершил свой круг и теперь выравнивался на глиссаде, заходя на посадку. Я отчетливо видел, как его колеса коснулись бетонной полосы, и в тот же миг до нас донесся короткий, но отчетливый резиновый скрип. Двигатели, конечно, уже работали на малом газу, но всё равно было удивительно, что скрип шин был слышен так явственно.

Машина пробежала по полосе, постепенно замедляя свой бег. У поворота на рулежную дорожку уже стоял стартовый техник с яркими сигнальными флажками в руках. Он подавал пилоту короткие, четкие жесты, направляя самолет к месту стоянки.

Самолет медленно подрулил и остановился точно в указанном месте. К нему тут же подбежал механик, ожидавший своей очереди. Он быстро и ловко подложил под переднее колесо деревянную колодку. Техник, уже подошедший к крылу, поднял вверх руку — это был условный знак экипажу, что двигатели можно глушить.