Закончив свою тираду, Билл первым протянул мне руку. Я с удовольствием пожал её, ощутив как он руку крепко, по-мужски, с открытой искренностью, глядя прямо в глаза, и ответил:

— Здравствуй, Билл, мне тоже приятно видеть тебя в добром здравии, — я постарался вложить в эти слова ровно столько теплоты, сколько требовал момент, и перевёл взгляд на его американского спутника, который уже успел взять себя в руки и теперь стоял, выпрямившись, с застывшей на лице вежливой полуулыбкой.

— Георгий, разреши представить тебе моего спутника, — Билл сделал широкий жест в сторону своего соотечественника. — Это Эндрю Доусон. Он сменил меня в посольстве США, когда я подал в отставку с дипломатической службы. Эндрю человек серьёзный и основательный. Он уже знает, кто ты такой, и очень хотел с тобой познакомиться.

О том, что Билл подал в отставку, мне сообщили ещё в конце сорок третьего, несколько скупых строк в которых было сказано, что Уилсон оставляет дипломатическое поприще по собственному желанию. Он полностью занялся созданным им фондом помощи Сталинграду, который, уже успел собрать весьма значительные суммы, закупить доставить нам немалое количество оборудования, медикаментов, продовольствия и тех же школьных и тетрадей. Фонд работал серьёзно, не для галочки, и это говорило о многом. Но что-то подсказывало мне, какое-то внутреннее чутьё, обострившееся за годы войны, что этот его визит в Сталинград не просто благотворительная поездка, не просто желание посмотреть, куда идут деньги. Что-то здесь было ещё, что-то, о чём Билл пока молчит.

— Здравствуйте, мистер Доусон, — я протянул американцу руку, с трудом сдерживая улыбку. Улыбку вызывала не столько нелепая ситуация, сколько его только что пережитое состояние: перемена цветов на его лице от белого к зелёному была достойна лучших образцов театрального искусства.

Эндрю Доусон к этому моменту сумел более-менее восстановить нормальный цвет своего лица, хотя лёгкая бледность всё ещё проступала на скулах, и пожал мне руку, машинально сняв левой свою шляпу. Рукопожатие у него было так себе: мягкое, вялое, без характера. Рука была сухая, но какая-то безвольная, словно он подавал мне не ладонь, а варежку, набитую ватой. Он явно не отличался физическими кондициями, и я невольно подумал, что этот человек проводит свою жизнь за письменным столом: перекладывает бумаги, строчит донесения и жуёт свою бесконечную жвачку, потирая уставшие от чтения глаза. Типичный кабинетный работник, а не полевой агент, хотя, впрочем, делать окончательные выводы по рукопожатию было бы опрометчиво.

Наш товарищ, до этого момента стоявший неподвижно и молча, как часовой на посту, сделал один короткий, точный шаг вперед, ровно столько, чтобы оказаться на линии разговора, и представился сам, чётко и без малейшей запинки:

— Наркомат иностранных дел, Кузнецов Анатолий Петрович.

Лёгкая улыбка тронула его губы, едва заметная, одними уголками рта, но в этой улыбке было столько содержания, что другой бы на моём месте и не заметил, а я прочитал в ней целое послание. Мне мгновенно стало понятно, что он прекрасно знает, что я его узнал, и что он ничего не имеет против моего понимания, какое реально ведомство в его лице стоит передо мной. Это было что-то вроде молчаливого профессионального приветствия: «мы оба знаем, кто я такой, не будем делать вид».

У товарища Кузнецова рукопожатие было не чета американцу: очень спокойное, совершенно лишённое какой-либо демонстрации силы, короткое и точное, как выстрел, и при этом такое уверенное, такое контролируемое, что мне сразу же пришла в голову мысль, так держат не перо и не молоток, не циркуль и не указку. Так привыкают держать оружие. Пистолет, нож — неважно. Рука человека, для которого точность и контроль стали второй натурой. Я машинально отметил сухие, жёсткие мозоли на его ладони и короткие, аккуратно подстриженные ногти.

«Странно, — подумал я, отпуская его руку и окидывая всю троицу одним быстрым взглядом, — почему Москва не сообщила о визите американцев? Это грубейшее нарушение установленного порядка.