Нос, тот самый мясистый, с широкими ноздрями, который делал его лицо почти карикатурным в кабинете, на солнце покрылся веснушками и облупился. Но именно этот нос, единственная «не тощая» деталь, теперь работал как природный газоанализатор. Сирота нюхал воздух у скважины и говорил: «Сероводорода нет. Хороший газ». И никто не смеялся, ему сразу безоговорочно верили. Просто он в этом деле никогда не ошибался.

Внутренний мир переменился вместе с внешним. В кабинете Сирота жил в каком-то постоянном страхе, которого сам не мог объяснить. Но в поле, под открытым небом, страх отступил. Он снова стал хозяином самого себя и дела, которым теперь занимался.

Всё это изменило отношение людей к нему. Бурильщики, которые при найме шептались за спиной и называли его «канцелярской крысой», теперь слушали молча и с уважением. Он был на своём месте, знал порученное дело и не указывал из кабинета, а он стоял рядом, в грязи, в ветре, крутил вентили вместе с ними, спал чаще всего по четыре часа в сутки, но оставался бодрым и весёлым.

* * *

Все эти изменения, происходившие с главным геологом области, я наблюдал постепенно, приезжая на буровую в среднем раз в неделю. Но каждый раз всё равно поражался.

Вот и сейчас он меня опять удивил. В его облике появилось нечто такое, что я сравнил бы его с кряжистым пнём, таким крепким мне показался Владимир Николаевич.

Поздоровавшись, я вопросительно посмотрел на него: чего-то ждёт и не начинает доклад?

— Товарищ второй секретарь обкома партии, докладываю. Вторая скважина задышала вчера в 20:47, а потом дала фонтан. Давление больше двадцати атмосфер, дебит замерили: почти двести десять тысяч кубов. Могли бы и больше, но штуцер пока прикрыли. Газ как слеза, никаких примесей, воды следы. Думаю, будет процентов 98–99 очистки. Обработка требуется минимальная.

Он повернулся к скважине, приглашая подойти еще ближе. Устье обмазали свежей глиной, болты подтянули, всё по учебнику, который он дал мне для ликбеза.

Я провёл рукой по холодному металлу, будто проверяя его «на слух», так как плотник проверяет доску, и поднял глаза на факельную трубу. Сейчас она молчала, но по чёрному нагару было видно: ещё недавно здесь стояло пламя.

— Давление отличное, — продолжил Сирота. — Газ идёт сам, без всяких ухищрений. Факел держали больше двенадцати часов. Стравливается постепенно последнее.

— Значит, нашли, — тихо сказал я.

— Выходит так, — согласился Сирота.

Он развернул планшет и начал показывать дальнейшие действия.

— Пласт, судя по ориентировочным данным, тянется километров на десять–пятнадцать. Надо ещё бурить разведочные скважины, чтобы точно всё понять. Эти две, — Сирота показал на те, вокруг которых суетились буровики, — сегодня заглушим. Газа они не дадут, а новой информации от них уже ноль. Завтра с утра начнём бурить следующую тройку.

Он показал три точки на карте. Одна из них, самая близкая к рабочей скважине, была более жирной.

— Вот здесь, я уверен, тоже получим газ. Затем, скорее всего, вот тут, — Сирота карандашом нарисовал ещё одну точку.

— И это, если я правильно понимаю, уже можно будет считать открытым месторождением? Владимир Николаевич, я правильно оцениваю ситуацию?

— Так точно, Георгий Васильевич, — подтвердил главный геолог.

— Сколько времени вы будете бурить эту скважину? — я показал на намеченный четвёртый номер.

— Иногда у нас получается по пятнадцать метров в день. Чтобы так было постоянно, нужно достаточно бурильщиков, работать хотя бы в три смены, иногда отдыхать и хорошее оборудование. Если бы всё было как американское, то проходили бы смело по двадцать пять метров, а то и больше.