Повсюду валялись искорёженные станки и другое заводское оборудование, словно игрушки великанов, разбросанные рассерженным ребёнком. Токарные станки лежали на боку, их массивные чугунные станины треснули от ударной волны. Фрезерные станки были смяты прямыми попаданиями авиабомб, прессы превратились в груды бесформенного железа. Внутризаводская железная дорога тоже была частично разрушена, рельсы искорёжены и торчали вверх, как щупальца какого-то доисторического чудовища. Некоторые участки путей вообще исчезли, как будто их никогда и не было.

Почти все огромные краны повреждены. Есть и такие, что полностью лежат на земле, их стальные конструкции переломаны пополам, как спички. Но некоторые из них вполне ремонтопригодны и могут быть восстановлены в самое ближайшее время. Это было важно, очень важно для будущего восстановления.

Всё деревянное на территории завода уничтожено полностью, не осталось даже скромных следов. Сгорело в пожарах, которые бушевали здесь месяцами. Серьёзно повреждены все подземные коммуникации: водопровод, канализация, электрические кабели. Полностью уничтожен жилой фонд завода, те самые знаменитые соцгородки, которыми так гордились в тридцатые годы. Образцовые дома для рабочих и служащих, с детскими садами, школами, клубами. Теперь от них остались только почерневшие остовы.

Я вспомнил, как однажды, ещё будучи Сергеем Михайловичем, читал воспоминания одного американского инженера, работавшего на строительстве завода в начале 1930-х годов. Он недоумевал, зачем на тракторном производстве, где вес готового изделия не превышает десяти тонн, нужны такие мощные механизмы и краны грузоподъёмностью до пятидесяти тонн. Это казалось ему расточительством, нерациональным использованием средств. Конечно, ему никто не собирался докладывать, что в планах был выпуск танков. Это была тщательно охраняемая тайна, один из многих секретов советской военной промышленности.

И до последнего момента, когда немцы уже фактически ворвались на территорию тракторного, когда бои шли в цехах и коридорах, в его цехах продолжали делать танки: Т-34 и КВ. Вес последнего был под пятьдесят тонн. И все краны на заводе были установлены именно с расчётом на предстоящее танкостроение. Предусмотрительность тридцатых годов окупилась сполна в сорок первом, когда началась война. Сейчас абсолютно всё оборудование было уничтожено полностью или частично. Но фундаменты остались, силовые конструкции цехов остались, и это уже было немало. На этом можно строить будущее.

Но самым страшным была тишина. Абсолютная, мёртвая тишина, какая бывает только на кладбищах. Завод молчал. Не стучали прессы, не гудели моторы, не звенел металл, не слышались голоса рабочих, не свистели гудки смен. Только ветер гулял среди развалин, поднимая облачка серой пыли и гоняя обрывки бумаг, ржавые консервные банки, пустые гильзы.

— Страшное место, — негромко произнёс водитель, выходя из машины и подходя ко мне. Он снял фуражку и провёл рукой по взмокшим волосам. — Я был здесь в феврале, когда только освободили. Было ещё страшнее. Повсюду лежали трупы, наши и немецкие. Замёрзшие, в снегу. Их было так много, что в некоторых местах невозможно было пройти. Сапёры и похоронные команды, похоже, хорошо поработали. Теперь хоть как-то можно передвигаться.

Он замолчал, глядя на развалины. В его глазах стояло что-то такое, что говорило: он видел здесь слишком много.

— Да, — подтвердил Гольдман. Он тоже вышел из машины и стоял позади меня. Его голос звучал глухо, с какой-то особой интонацией. — Сапёры уже официально доложили, что все работы по разминированию завершены. Территория считается безопасной. По крайней мере, основные проезды и площадки точно проверены. Но всё равно следует быть осторожными. Мин здесь было столько, что некоторые могли и пропустить.

Андрей тоже вышел из машины и уже успел достать из багажника костыль, готовый подать его мне, если понадобится.