— Доложи Командиру, — приказал он мне. — Радиста выловили!

Подошли Командир и Штурман. Штурман говорил по-немецки.

— Товарищ старший лейтенант, — горячо шептал ему Одесса-папа, — скажите ему: «Починишь ра цию — мы тебя отпустим».

— Ты что, охренел, мальчик из Одессы? Отпустим! Шиссен его к Гитлеровой бабушке!

— Нихт шиссен! — опять закудахтал, трясясь всем телом, немец. — Их бин телеграфист!

— Ладно, — сказал Штурман. — Найди ему что-нибудь переодеться и отведи в радиорубку.

Одесса-папа взял немца за шиворот и повел к люку. Тот продолжал бить себя в мокрую грудь:

— Их бин Карл!

— Ду бист фашистская морда, — упрямо стоял на своем Одесса-папа. — Тебя утопить мало.

— Их найн фашист! Их бин пролетариат! Карл Маркс!

— А я — Федя Энгельс! — И Одесса-папа спустил вождя международного пролетариата в люк. Головой вперед.

Ободренные, даже чуть зазнавшиеся, мы снова легли на свой курс.

— Ну, вот, — услышал я, как сказал Командир Штурману, — мы нашли тактику. Мы победим. Мы вернемся к своим. — И он взглянул на паруса, усмехнулся.

Море — оно большое. И в нем своя жизнь. И в нем многое случается. И загадочное, и неожиданное. Иной раз слушаешь старого моряка про Летучего Голландца, про другие корабли-призраки, про морских чудовищ, способных заглотить судно тонн на двадцать, — и думаешь: здорово брешет, бычок в томате. А вот когда сам поплаваешь, походишь по морям-океанам, и не в такое поверишь. И сам такое можешь рассказать, что никто тебе не поверит. Кроме старого моряка.

Многое в море случается. Особенно — встречи, неожиданные и необыкновенные. Вот и у нас получилась такая встреча. Перед последним боем нашей дорогой «Щучки»…

Освоились мы с парусами, несем вахты как обычно. Только, конечно, наблюдение усилили. Оно и понятно: нам ведь теперь ни удрать, ни нырнуть, ни отбиться. Только маскироваться да пробираться темным коридором, по стеночке. Вздрагивая от каждого шороха, прячась от каждого встречного огонька…

— Прямо по курсу шлюпка!

Сначала решили, что шлюпка пуста. Либо смыло ее с палубы, либо сорвало взрывной волной со шлюпбалок. Но шлюпка шла под парусом. И этим парусом кто-то управлял.

— Шлюпка наша, — определил наблюдатель. — Сменила галс, уходит от нас.

— Не догоним, — определил на глаз Боцман, — узла на два шибче нас идет. А шлюпочка нам очень сгодилась бы.

— Поднять флаг! — скомандовал Командир. — Дать ракету!

На шлюпке послушно упал парус. Когда мы подошли к ней, она встретила нас, ощетинившись автоматными стволами.

— Свои! — крикнул Боцман. — Отставить боевую тревогу! Швартуйтесь к нашему борту!

Человек, сидевший у руля, привстал. А мы… мы чуть не упали! Сжимая румпель окоченевшей рукой, на корме сидел Егорка Курочкин, сын первого капитана нашей «Щуки». А в шлюпке лежали трое раненых моряков.

Одесса-папа опомнился первым, перегнулся через леер:

— Вот это номер! Егорка! И что вы тут делаете?

— Грибы собираем, — сердито отозвался Егорка и, выпустив румпель, подул на застывшие пальцы, отогревая их.

Ну что? Что тут спрашивать? Картина ясная, катер погиб. Часть экипажа оказалась в шлюпке, посреди холодного и враждебного моря.

— Раненых забирайте! — сердито приказал Егорка. И, подхватив автомат, перебрался на «Щучку».

Раненых устроили в кают-компании, перевязали, накормили, порадовали фронтовыми «соточками». Они уже было блаженно задремывали, но разом вскинулись:

— Егорка где? Спит? Умаялся герой.