— То-то же… Тебе спасибо, рыцарь Годимир.

— За что? — опешил молодой человек.

— Как — за что? Было скучно, теперь нет. Еще не весело, но уже не скучно. А сколько ненависти вы отдали… — Она аж причмокнула от удовольствия. — Вкусно… А этот еще и испугался, — он показала пальцем на безумно вращающего глазами Горюна. — Теперь я сыта. Надолго. Спасибо, рыцарь Годимир.

— Ну, тогда — не за что… — Словинец пожал плечами.

— Есть за что. Прощай!

Навья одним прыжком взлетела на крышу конюшни, и Годимир мог бы поклясться, что видел второй прыжок, совершенно немыслимый — на гребень стены.

Откуда-то накатила брезгливость. К мертвому бельмастому, чьего имени он так и не узнал. К трясущемуся от ужаса Горюну. К скорчившемуся Авдею. Рыцарь с трудом сдержал рвоту. Перешагнул через тело бельмастого и пошел прочь.

Замок продолжал кипеть неразберихой. Крышу конюшни потушили и теперь возвращали коней. С пожаром внутри башни, похоже, обстояло хуже. Ведра как передавали по цепочке, так и продолжали передавать.

Увидев деловито распоряжающегося стражниками пана Тишило, Годимир поспешил к нему. Полещук вскинул бровь, увидев его измаранную в навозе одежду, но не сказал ни слова. Наверное, решил, что словинец спасал коней. Разубеждать его Годимир не стал, а сразу принял живейшее участие в передаче воды, дав пинка под зад опрокинувшему ведро оруженосцу — при этом он очень надеялся, что оруженосец этот из свиты королевича Иржи. Пан Конская Голова одобрительно кивнул, и дальше они уж не расставались до рассвета.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

«И ПОЛКОРОЛЕВСТВА В ПРИДАЧУ…»

Слова падали, будто камни на головы осаждающих крепость супостатов. Или как искренние слезы в свежевырытую могилу…

В главной зале, за виселицеобразным столом собрались все гости короля Доброжира. Мрачные, невыспавшиеся, в прожженной кое-где одежде, с красным от дыма глазами.

Пан Божидар сидел, выпрямив спину, но почему-то втянув голову в плечи, и оттого напоминал Годимиру филина-переростка — если бы такие водились на самом деле, немало странствующих рыцарей почло бы за честь сразиться с опасным хищником.

Король Желеслав, напротив, сгорбился, опираясь подбородком в сложенные вместе кулаки, а локтями — в столешницу. Заострившийся нос, сальные черные волосы. Ворон, да и только. Еще бы! В одну ночь растерять добрую треть дружины, находясь в гостях, в чужом королевстве. Бельмастого нашли утром там, где Годимир и видел его в последний раз — у ковочного станка. Следы укуса на шее вызвали немало пересудов. Вспомнили и разговоры о вомпере, гуляющие по округе, и сказки о черном одноглазом коте с клыками-иглами… Предположение о причастности к убийству летающей гадюки с сапфиром в голове отмели, как малоправдоподобное и не имеющее ничего общего с суровой действительностью. Авдей с перевязанной головой гордо молчал или возмущался вместе со всеми распоясавшейся нечистью. Имя рыцаря с гербом Косой Крест из его уст не прозвучало ни разу. Или совестился растрезвонить, или что-то замыслил. И о судьбе Горюна он никому не поведал, но Годимир почему-то не сомневался, что душевное потрясение дружинника не даст ему больше исправно исполнять воинский долг по отношению к своему государю. И придется теперь крепышу до конца дней своих сидеть на завалинке, пускать слюни из уголка рта и крутить дули воробьям, как говорили в Грозовском королевстве об умалишенных.

Что ж… Птичьи сравнения, так птичьи.

Пан Тишило выглядел, как это не унизительно для могучего полещука, раздувшимся кочетом. Такой выходит во двор курятника, распушив хвост и сдвинув гребень на бровь, как новомодную шляпу-беретку, весьма распространенную среди мещан орденских земель, и гордо поглядывает по сторонам в поисках соперника.