«Вот это постаралась, твое высочество! Благодетельница, мать тво…»

Ой, нет! Нельзя. Не положено странствующему рыцарю подобные выражения употреблять по отношению к прекрасным паннам и особам королевских кровей. Тем паче, что мать ее, как ни крути, тоже королева. Но додуматься до такого! Это ж надо! Вот теперь лежи, пан Годимир, на полу, в луже, с мокрыми штанами и жди прихода приторно-благостного Якима. Уж он-то ножичек Якунин подберет и использует по назначению, не задумываясь о смысле бытия или борьбе добра со злом. Чик, и все. И хорошо, если сразу зарежет, а не начнет в отместку за жену по кусочку кромсать.

— Пан Годимир! — Уже с рыданием в голосе королевна вновь принялась трясти рыцаря за плечи. С его усов слетали брызги. Выходило так, будто собака, заскочившая под кров после дождя, отряхивается. А вернее, не сама отряхивается, а ее кто-то схватил и отряхивает…

Тьфу ты, Господи, Пресветлый и Всеблагой, укрепи и наставь на путь истинный, а то в предсмертный час такие мысли в голову лезут, что на голову не наденешь… Ну, вот опять! Разве позволительно эдакое ерничество в мгновения, которые следует встречать сурово и с достоинством, просветлев лицом и разумом?

— Пан Годимир! Годимир! Вставай! Слышишь, вставай! Мне страшно! Там кони так ржали жалобно, а больше не ржут! После топор звенел… Я боюсь… У Якима этого пальцы… Он — убийца. У него глаза пустые…

«Что у него там с пальцами? Не забыть, глянуть перед смертью. А что касается пустых глаз убийцы, так это еще как посмотреть. Вон, у Сыдора из Гражды обычные глаза. Лукавые, цепкие, но не пустые. И Яроша тоже не зря в двух королевствах Бирюком прозвали. Поди, смертей на совести предостаточно. А разве глаза у него пустые? Какие угодно, но только не пустые…»

Что-то горячее капнуло словинцу на щеку. Потом еще и еще.

Не вода. Вода должна быть холодной…

— Па-а-ан Годими-и-ир… Вставай…

Это же Аделия плачет! Ну вот, довели королевну до слез, негодяи!

— Не… го… дя… — он и сам не понял, как безвольные язык сумел пошевелиться, выталкивая звуки через онемевшие губы, — и…

— Пан Годимир! Очнись же! — Окрыленная успехом, Аделия удвоила усилия.

Словинец попытался приподняться, но сумел лишь пошевелить плечами и шеей.

— Ни… как…

— Ну, Годимир же… Я боюсь…

Королевна разжала пальцы и, прежде чем рыцарь успел осознанно обрадоваться ощущению боли от удара затылком об пол, наклонилась, мазнув мокрой щекой по носу, и поцеловала его в подбородок. Нет, конечно, она хотела попасть в губы, но в спешке промахнулась.

Правы ли старинные сказки, повествующие о пробуждении заколдованных красавиц, спящих в хрустальных гробах? Если уж поцелуй рыцаря может перебить чародейское заклинание, то уж поцелуй королевны, вне всякого сомнения, должен одолеть ведовство захолустной Якуни.

Годимир, изо всех сил стремящийся переломить позорную слабость, дернулся и… боднул Аделию. Лоб в лоб, даже искры брызнули из глаз.

Девушка охнула и уселась прямо в лужу. Ойкнула.

— Прощения прошу, твое высочество… — проговорил рыцарь, переворачиваясь на бок. Отдохнуть бы еще чуток, собраться с силами.

— Что ж ты дерешься, пан… — обиженно протянула королевна и вдруг сообразила, что к чему, просияла лицом. — Тебе лучше?

«Лучше ли мне? Это ж надо такую глупость сморозить! Стоит ответить, что ради лишнего поцелуя ее высочества я готов заколдовываться по десять раз на дню? Или это звучит, как у провинциального шпильмана?» — подумал Годимир и вдруг понял: никогда он такого не ляпнет. Ну, хотя бы потому, что это самая правдивая правда.

— Где меч? — Рыцарь встал на четвереньки, зачерпнул ладонью из лужи, плеснул в лицо.