Не спускал глаз, а все же чуть не прозевал.

Яким прыгнул с четырех ног, как кот, стараясь ошеломить и опередить противника. Острие ноже он нацелил снизу вверх, под пряжку ремня. Если бы получилось, внутренности рыцаря вывалились бы на траву в один миг.

Годимир ударил без какой бы то ни было жалости. Можно сказать, с наслаждением ударил.

Яким крякнул, застонал.

Упал под ноги тесак. Перебитое запястье безвольно повисло.

Злобно задрожал, взвыл расколотый вдоль держак. Крепкий, крепкий, а не выдержал.

Годимир тяжело дышал и с трудом сдерживался, чтобы не добить мерзкого старикашку, поправшего законы гостеприимства. А что? Даже палкой можно. Три-четыре раза хорошенько по голове… А если не получится, то и за мечом сбегать не грех. Но дед скулил, стоя на коленях и баюкал сломанную руку, жалкий и отталкивающий одновременно. Ярость и ненависть в душе постепенно уступали место презрительному омерзению.

— Ты мне одно скажи — зачем? — сухим горлом прохрипел Годимир.

— А-а-а!!!

Крик старика не содержал более ничего человеческого. Раненый зверь, и все тут…

Яким покатился словинцу под ноги взъерошенным, окровавленным колобком. В левой руке блеснул подхваченный на лету нож.

Годимир подпрыгнул, отмахнулся остатками ухвата. Расщепленный конец прочертил через морщинистое, перекошенное лицо длинную багровую полосу.

Рыцарь приземлился, ударил хлестко, с оттягом, опять-таки поперек ощеренного в крике Якимового рта. Осколками брызнули остатки зубов.

Еще удар! Кажется, нос сломал… А поделом!

И несмотря ни на что старик продолжал тыкать клинком — хоть ногу, а зацеплю!

Получи!

Заостренная деревяшка — не сталь, но в руках разъяренного бойца разит не хуже. Тычок сверху пришелся Якиму чуть пониже грудины, пробил и фартук, и мышцы, но завяз в требухе. Почувствовав смерть, старик-разбойник взвыл, но успел все же достать голень рыцаря ножом. А Годимир, навалившись всем весом, медленно вдавил ухватный черен, пока он не заскрипел, входя в землю.

Яким корчился, скреб землю толстыми пальцами с широкими желтыми ногтями, вырывал пучки травы, пускал кровавую слюну на бороду.

— Похоже, мне наконец-то весело, рыцарь Годимир… — промурлыкал знакомый голос.

Словинец от неожиданности дернулся. Вскинул голову.

На поленнице, потягиваясь, словно ухоженная кошечка, восседала навья. Из одежды по-прежнему одни лишь волосы. Но лицо довольное, сытое.

Сытое? Ну, еще бы! Как там она говорила — «ненависть это мясо, страх — хлеб», а тут и того, и другого изрядно намешано. Годимир сам до конца не понял, он больше боялся опасного старика или все-таки ненавидел?

— Что ж тут веселого? — пожав плечами, довольно грубо спросил рыцарь.

— А ты жестокий человек, рыцарь Годимир. — Навья решила, что отвечать на вопросы ниже ее достоинства.

— Я?! Жестокий?

— Еще бы… Убивать черенком от ухвата… Почему ты не взял меч?

— Не успел.

— А ухват успел?

Годимир вздохнул:

— Долго объяснять. — Просто, чтобы перехватить инициативу в разговоре, снова спросил: — Что-то давно тебя не видел. Хорошо развлекалась?

Она улыбнулась, оскалив зубки:

— Рыцарь Годимир скучал?

Молодой человек обвел рукой залитый кровью двор:

— Сама видишь, иногда я нуждаюсь в твоей помощи…

— Плохое место, — принюхалась зеленокожая. — Слишком много крови. Свежей. — Она еще потянула воздух ноздрями, передернулась. — И старой… Тут везде смерть…

— Я думал, ты равнодушна к смертям, раз уж…

— Раз уж неживая?

— Ну да.