— Кто такие? — сразу приступил к допросу старший. — С откудова? Зачем тут?

Годимир медленно выпрямился, расправил плечи:

— Рыцарь Годимир из Чечевичей герба Косой Крест. Странствую во исполнение обета.

— Да? — прищурился стражник. — Что-то не похож ты… это… на рыцаря.

— А на кого похож?

— А на бродягу.

— Гербовые рыцари они у-у-у какие! — прибавил младший, мотнув головой себе за плечо.

Словинец скрестил руки на груди. Ну, не станешь же драться с обычными стражниками, вчерашними кметями? Чести в том — кот наплакал. Впрочем, и пропускать обиду мимо тоже как-то не по-рыцарски…

— Зря ты так… — вовремя вмешался Олешек. Он встал рядом с Годимиром, приосанился, перекинул цистру так, чтобы отблески костра вовсю заиграли на ее обечайках. На стражников он глядел укоризненно и немного печально, словно отшельник-схимник, познавший некую высшую мудрость, на деревенских пьянчуг, словно добрый отец на заблудших, но вернувшихся все же к родному порогу сыновей. — Ты все обеты постиг, какие странствующие рыцари дают?

— Ну… это… — растерялся седоусый. Видно давно уже служил у короля и навидался всякого. А ведь и правда, паны рыцари, они немножко с прибабахом. Один дает обет мяса не есть, а только один творог. Другой не пьет пива, хотя от кваса тоже отказывается — вина ему подавай, да чтоб непременно загорского. Третий шлема никогда не надевает, даже в самом лютом бою. Четвертый… А четвертый, вполне может статься, дал обет странствовать пешком. И без оружия… Без оружия? Ну, это уж вряд ли. Что за рыцарь без меча и копья? Не рыцарь это вовсе. А так — плюнуть и растереть. Ибо, как говорится в старинной дразнилке-прибаутке: рыцарь без меча, что конская моча, брызжет, воняет, да никого не напугает.

— А ты сам-то кто таков? — пришел старшему товарищу на выручку молодой. — Почем мне знать, что не разбойник беглый?

Олешек откашлялся. Пробежал пальцами по струнам. Звучно провозгласил:

— Я шпильман, сиречь странствующий музыкант и поэт, Олешек из Мариенберга по прозванию Острый Язык. Хочешь, спою про тебя песню?

— Очень надо! — перекосился молодой, но тут же взялся за свое. — Чем докажешь, что шпильман?

— Мне, в отличие от пана рыцаря, за которого я, кстати, ручаюсь, гораздо проще доказать свою правоту.

— Это еще… — Получив от старшего локтем под ребра, молодой стражник запнулся и притих.

— Почему, хочешь ты спросить? — Музыкант взял подряд три сложных аккорда. Годимир заметил про себя, что не сумел бы так лихо выкрутить пальцы даже за поцелуй Марлены из Стрешина. — Да потому, что пану рыцарю, отстаивая свои права, нужно накостылять вам по шее, чтоб вы прочувствовали разницу между благородным воином, посвятившим искусству сражения всю свою жизнь, и вами, вчера еще телят пасшими с хворостинкой и без штанов. А мне же достаточно просто исполнить балладу или канцону. Ясно?

— Что-то ты говорливый чересчур. — Седоусый покрепче перехватил древко алебарды, поглядывая на рыцаря с подозрением — а ну как и вправду примется тузить их ни за что, ни про что?

— Погоди, Олешек, — Годимир решил брать переговоры в свои руки, а то как бы языкатый шпильман и впрямь не довел простую беседу до потасовки. С него станется… Когда начинает язвить, обо всем забывает. И об осторожности в первую очередь. — Я и вправду рыцарь. В двенадцатом поколении. Род веду из-под Быткова. Что до нынешнего бедственного моего положения, то смею тебя уверить, любезный, я его поправлю. И очень скоро.

— Да? — недоверчиво приподнял бровь стражник. — В шестом поколении… Вон, видел, как настоящие… это… благородные паны приезжают? Со слугами, оруженосцами и шатром… А не на телеге… Да, чья телега-то? Где хозяин?

— Хозяин этой телеги — горшечник Пархим из Колбчи, — пояснил Годимир, догадываясь, что как бы то ни было, а стражу он, кажется, убедил в своем рыцарском происхождении.