Годимир более не мешкал. От дверей корчмы до коновязи каких-то два десятка шагов. А может, и полтора… Кто их считал?

У крайнего столба рыцарь перецепился через что-то и упал.

Упал прямо на слабо шевелящегося человека. Ну, точно человека. Вот край гамбезона, вот пояс с пустыми ножнами от корда…

Ратиш?

— Ты чего? — шепнул словенец, но оруженосец лишь застонал в ответ.

За окном корчмы, внутри, мелькнул красноватый отсвет. Должно быть, кто-то зажег плошку с жиром или лучину.

Выставив острие меча перед собой на уровне живота, Годимир сделал шаг, другой…

Внезапное движение воздуха — что-то сродни дуновению ветерка, но откуда в такую тихую ночь? — заставило его отпрянуть. Вот поэтому шип просвистевшего рядом с его головой кистеня лишь оцарапал щеку. В ответ рыцарь ткнул мечом.

— Курва-мать! — выкрикнул с неожиданно визгливыми нотками незнакомый голос.

Раз ругается, значит живой.

Годимир замахнулся, намереваясь в этот раз распластать невидимого врага напополам.

— Э-гэ-гэй!!! — на крыльцо, если позволительно так назвать полторы ступеньки пред входом в корчму, выскочил пан Конская Голова. — Что там?

Рядом с ним появился Ходась, высоко поднявший факел над головой. Борода его сверкала и искрилась, как хорошо разогретая полоса железа в кузнечном горне.

Длинные блики, протянувшиеся через подворье, высветили бородатое, перекошенное от ярости лицо, мерцающий полукруг раскрученной цепочки, коротки толстые пальцы на блестящей рукояти.

А потом справа от противника Годимира выросли из мрака неясные очертания человека в лохмотьях. Неуловимое движение. Разбойник охнул, припал на одно колено. Еще взмах. Корявый кол с сухим треском врезался в лохматую голову чуть повыше уха.

— Стой! Ты что? — озадаченно выкрикнул рыцарь.

Ответа не последовало. Бродяга, а перемотанная тряпкой голова представляла лучше герба на суркотте, согнулся и нырнул под жердь, к которой крепились конские чембуры. Каких-то полтора-два шага отошел, а растворился во мраке, словно его и не было.

Сзади, громко топоча сапогами, подбегали пан Тишило, зевающий Бажен, Ходась и Дямид. Последний с толстой жердиной, подхваченной, скорее всего, из кучи у плетня — должно быть, Андрух приготовил новый сарай покрыть.

— Что? Что случилось?

Ходась подсветил факелом, и бело-красный рыцарь крякнул:

— Вот так — так! Ты что ли его?

— Нет, — тряхнул головой Годимир. — Не я…

— Жаль… А это что? Ратиш? Так ведь?

Оруженосец лежал лицом к облачному небу, раскинув руки. Черный мазок на виске и пустые ножны корда на поясе. Это через него и споткнулся рыцарь.

— Его-то кто? — охнул Ходась.

Скорым шагом приблизились Жит, Олешек и Андрух. Слуга полещуцкого рыцаря сразу бросился к Ратише. Пощупал живчик на шее, склонился щекой к носу.

— Живой. Слава тебе, Господи!

Тем временем пан Тишило перевернул сапогом разбойника. Откинул в сторону кистень:

— Ух, волчара… Похоже, насмерть его приложили.

— Не Ярош ли, Бирюк? — Ходась опустил факел пониже.

— Не, не Ярош, — ляпнул Годимир и тут же пожалел.

— Ты откуда его знаешь? — прищурился пан Конская Голова.

— Видели. В колодке, — пришел на выручку сообразительный Олешек. — Когда по тракту ехали.

— А! Так кто же его все-таки?

— А леший его знает! — честно ответил словенец. — Выскочил из тьмы, во тьме и скрылся…

— Ишь ты!

— Похожий он… — Годимир замялся, а потом решил — будь что будет. — Похожий он на того бродягу, что в корчме про Пархима-горшечника толковал.