Громкий голос оторвал словинца от размышлений:

— Рады видеть вас, вельможные паны рыцари, в Ошмянах! — К ним приближался высокий — пожалуй, на полголовы выше Годимира — мужчина в зипуне тонкого сукна, высоких сапогах и мохнатой шапке с тремя фазаньими перьями. Но не рост и добротная одежда выделили бы его в любой толпе, а необъятный живот, который язык даже не поворачивался назвать животом. Брюхо — вот самое верное наименование! Не всякий кметь добьется такого успеха в откармливании борова ко Дню рождения Господа, какого достиг сей пан. Лицо толстяка озаряла искренняя улыбка, с немалым трудом проглядывавшая из-под вислых, рыжеватых с проседью усов. Щеки лоснились, а глаза, в обрамлении доброй сотни мелких морщинок, лучились неподдельной радостью.

Именно так Годимир и представлял короля Доброжира. Ну, разве что не мог помыслить, что придется глядеть на его величество снизу вверх.

«Ишь ты, разъел рыло! Точно, серебра девать некуда… Лучше бы за разбойниками следил, а то распоясались — сил нет. И дочке, королевне, достойную партию подбирал бы, а не этого крука из Островца…»

Но, вместе с тем, как и положено воспитанному гостю, рыцарь приготовился к цветастому приветствию и почтительному поклону. Он очень надеялся, что Олешек помнит правила приличия и не ляпнет что-нибудь, ни в какие ворота не лезущее.

— Мое почтение вам, вельможные рыцари! — продолжал меж тем дородный пан. — Счастлив лицезреть воинов и вельмож, которые, несомненно, являются украшением родных краев. Итак, позвольте представиться. Я — пан Божидар герба Молотило, каштелян ошмянский. — И толстяк поклонился весьма ловко, несмотря на отягощающий его живот.

— Пан Тишило герба Конская Голова, — в тон ему отвечал полещук. — Я из Любичей, что под Грозовым. Слыхали про такой город? Так ведь?

Пан Божидар и суетившаяся рядом дворня усиленно закивали. Ну правда, кто же не знал город Грозов, основанный легендарным прародителем народа полещуков, старейший город великого княжества, нынче потихоньку уступающий первенство в борьбе с молодым, настырным соперником, Ельском, оседлавшим самые важные торговые тракты и богатеющим с податей на купечество.

— Я странствую во исполнение обета, — продолжал пан Тишило. — Его принес я перед алтарем храма Святого Лукьяна Бессребреника, пообещав Господу одолеть в честной борьбе две дюжины и еще полдюжины рыцарей.

— И я, и его величество, и прочие вельможные паны Ошмян премного наслышаны о пане герба Конская Голова, разбившем шатер у моста. — Каштелян, очевидно, настолько поднаторел в приеме гостей, что осилить его в славословии не сумел бы и придворный льстец султана из Басурмани (говорят, есть там такая должность для самого языкатого из вельмож). — Признаюсь, по моему мнению, многие рыцари, в особенности из молодых, побоялись идти к нам путем через Островец и Щару, опасаясь встречи с паном Конская Голова и неминуемого поражения в поединке.

Пан Тишило, довольный донельзя, поклонился, лоснясь, как масляный блин.

Годимир уже приготовился представиться. Откашлялся, открыл рот, но вдруг заметил стоящего неподалеку, в каком-то десятке шагов, пана. Среднего роста, плечистого, с высокими залысинами на непокрытой голове и седыми усами, достигавшими едва ли не ключиц и щегольски закрученными на кончиках. Одетый, несмотря на жару, в стеганый черный гамбезон и черную же суркотту с вышитыми золотой нитью на груди тремя продолговатыми звеньями, соединенными в цепь, рыцарь хмурился и кусал ус.

— Ты что? — шепнул на ухо Олешек.

— Влип! — Годимир затравленно огляделся, стараясь, согнув колени, скрыться за телегой.

— Совсем ум за разум зашел? — потянул его за рукав шпильман.