|
И я поставлю самую большую свечку в ближайшем храме в благодарность всем святым и Господу за нашу встречу. А рыцаря, благодаря которому я сорвался с насиженного места и пустился в Ошмяны, — он легонько хлопнул Годимира по плечу, — я обещаю напоить до бесчувствия.
— Рыцаря? — нехорошо прищурился Стойгнев. — Если не ошибаюсь, пана Годимира герба Косой Крест? Молодому человеку ничего не оставалось, как кивнуть. А что делать? Будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать… — Доблестного драконоборца? — продолжал пан Ланцюг. — Пан Стойгнев, — добродушно улыбнулся ошмянский каштелян, — я что-то не пойму, у тебя и с этим рыцарем вражда, что ли? — Где ты рыцаря видишь, пан Божидар? — в свою очередь усмехнулся словинец. Только веселья в его оскале не смог бы различить даже самый проницательный ученый из Мариенбержской Академии. Из тех, что звезды считают и в длиннющие списки заносят, как полагается. — Да вот же он! — Музыкант втиснулся между Годимиром и паном Тишило. — Кто ж это, как не рыцарь, не будь я Олешек Острый Язык из Мариенберга! — Ах, так? — голос пана Стойгнева клокотал от с трудом сдерживаемого азарта. Будто у гончего пса, наброшенного на горячий след. — Тогда скажи-ка, Годимир, скажи нам всем, кто и при каких обстоятельствах посвятил тебя в рыцари? Готов ли ты присягнуть пред ликом Господа, что говоришь правду? Толпа охнула и загудела. Неслыханное оскорбление. Ни один рыцарь не осмелится обвинить другого в самозванстве без должной причины. Ибо в случае ошибки, когда навет оказывается ложным, оболганный может потребовать поединка у обвинителя не до первой крови, не до просьбы о пощаде, а до смерти. Годимир долго молчал. Смотрел, как вьюном выкручивается из оравы слуг бельмастый дружинник — наверное, пошел Желеслава порадовать. Виновато дернул усами, перехватив взгляд полещуцкого пана. Потом набрал полную грудь воздуха и сказал, как в омут с ледяной водой нырнул с обрыва: — Не могу лгать перед ликом Господа. Не проходил я посвящения в рыцари! — Обвел глазами шушукающихся и открыто тычущих в него пальцами челядинцев, чужих оруженосцев и дружинников. Добавил: — Готов с мечом в руке против любого рыцаря отстоять свое право на пояс и шпоры. Пан Тишило полез пятерней в затылок: — Ну, дела… Охнул и схватился за голову пан Божидар: — Драконоборец… И вот — на тебе! Присвистнул Олешек: — Вот молодец! Даже меня провел! Уважаю! Оскалился пан Стойгнев: — Ничего тебя не учит, мальчик мой. Не годишься ты в рыцари… — Я не гожусь? — Годимир вспыхнул сухой соломой, хватаясь за меч. — Пеший или конный, копьем или мечом… — Остынь! — прервал его гневную речь пан Ланцюг. — Не к лицу мне с оруженосцами биться. Я таких, как ты, привык вожжами на конюшне уму-разуму учить. — На конюшне? — Молодой человек вцепился в меч так, что ладонь заболела. — Ну что ж, попробуй… — Э, нет! Он мой! — воскликнул полещук, нисколько не смущаясь внезапным превращением Годимира. — За мной будешь, пан Косой Крест! В толпе раздался смех. Кто-то заулюлюкал. Кто-то свистнул в четыре пальца. — Тихо!!! — с легкостью перекрыл всеобщий гам пан Божидар. — Панам Стойгневу и Тишило я советую остыть. Ибо не к лицу таким прославленным рыцарям друг друга перед толпой хаять. Вы бы еще за грудки друг дружку схватили… Стыдно, панове! — Он притопнул ногой для пущей убедительности. — Что же касается пана Годимира, то случай тут сложный. А потому требует рассмотрения его королевским величеством Доброжиром. |
