— Вот именно! Он все говорит и говорит, все слушают, а потом ты думаешь: как он мил, и все потому, что он откуда-то!

Сабрина по-прежнему обнимала Клиффа за плечи, и они медленно шагали в такт.

— Пожалуй, мы на самом деле уделяем ему много внимания. Может быть, мы жалеем его, потому что ему одиноко, а мы всей семьей вместе.

— Ему не одиноко!

— А по-моему, одиноко. Мне кажется, если человек много говорит, то потому, что не много найдется людей, которые станут его слушать. Вот он и приберегает все до поры, пока не садится за стол с дружелюбно настроенными людьми, и тогда его просто распирает от желания высказаться.

Поддев ногой еще один камешек, Клифф проследил, как он, подпрыгнув на тропинке, юркнул в траву.

— Одиноко ему или нет, меня это не волнует. Я все равно его ненавижу.

Они дошли до перекрестка, и Сабрина, увлекая Клиффа за собой, свернула в сторону, чтобы, сделав круг, вернуться к «Коллектиблз».

— Клифф, я не прошу, чтобы ты любил его или хотя бы относился к нему с симпатией. Но твой отец считает, что нам важно помочь ему. Насколько я понимаю, он блестяще учится, и папа…

— Вот-вот! А я никогда не буду учиться так же, как он, или хотя бы почти так, и неважно, чего мне хочется! Всем ведь все равно наплевать!

— Нет, нам не наплевать, хотя, по правде сказать, я не в особом восторге от этого словечка. Мы любим тебя, Клифф, и хотим, чтобы ты был счастлив. И только потому, что какой-то студент блестяще учится…

— Но я-то о себе этого сказать не могу!

— Какое это имеет отношение к тому, любим мы тебя или нет?

— Имеет. Потому что те, кто больше всего нравятся папе, — молодцы, круглые отличники, стипендиаты, научные сотрудники, которые на особом положении.

— Ах, Клифф! — Остановившись, она обняла его за плечи. — Ты прекрасно знаешь, что папа любит тебя больше любого студента, который у него был или будет. Ты что, на самом деле считаешь, что вот студент приходит к профессору Андерсену на занятия, а профессор Андерсен говорит: «Знаете что, оказывается, есть человек, которого я люблю больше сына»?

У Клиффа вырвалась невольная усмешка.

— Да, но…

— Потому что если ты на самом деле так считаешь, то, значит, ты глупее, чем я думала, но ты, по-моему, довольно умен.

— Но не настолько, как этот — как бишь его?

— Я точно не знаю, насколько ты можешь быть умен, да и ты сам — тоже! Пока ты не особенно себя утруждаешь. Ты хорошо учишься, Клифф, интересуешься тем, что тебя окружает, а когда даешь себе труд подумать, то узнаешь много нового и, как мне кажется, получаешь от этого удовольствие. Но я не понимаю, как вообще можно учиться — хорошо, плохо или блестяще, — если в середине дня ты уходишь из школы и говоришь неправду, когда я спрашиваю, делал ли ты уроки.

Клифф бросил на нее взгляд.

— Например?

— Например, вчера вечером. Мне кажется, вам что-то задавали, а ты не сделал. А ты только что говорил мне, что вам вообще ничего не задали.

— Ну, может, кое-что и задали, но не…

— Клифф!

— Просто мне не хотелось делать уроки! Разве у тебя никогда не бывает так, что не хочется работать?

— Ну, я очень люблю свою работу, так что твое сравнение тут не годится. Хотя, конечно, есть много такого, чего мне не хочется делать.

— Вот ты и не делаешь.

— Если мне не нужно этого делать. А уроки ты должен делать.

Они снова двинулись вперед, дошли до следующего перекрестка и свернули налево.