— А какое отношение это имеет к Гарту?

— Я говорю не только о Гарте. Это имеет отношение ко всем нам. Однако те из профессоров, кто больше всех на виду, кто принимает наиболее деятельное участие в проектах, финансируемых правительством, — должны лучше других отдавать себе отчет в том, что поставлено на карту и в каком уязвимом положении может оказаться университет.

— Вы полагаете, Гарт не отдает себе отчета в том, какие опасные времена сейчас наступили?

— Я сказала не «опасные», а «трудные». Уверена, он отдает себе в этом отчет.

— Тогда я не пойму, о чем мы говорим, — безапелляционно заявила Сабрина. Ей казалось очевидным, что в словах Клаудии сквозит угроза, но она не могла сказать, в чем именно она состоит; впечатление было такое, словно вокруг сгущаются тени, предупреждая о приближении чего-то такого, от чего нужно во что бы то ни стало избавиться.

Клаудия вздохнула.

— Знаете, Стефани, Гарт — не единственный, кем мы дорожим, я очень рада, что теперь могу считать вас другом. Не так много найдется людей, с которыми ректор университета может поговорить начистоту.

— Я бы не сказала, что вы говорите начистоту.

— Я говорила вам, что обеспокоена деятельностью влиятельных конгрессменов, которые, желая поднять злободневный вопрос, связанный с деньгами, выбирают для нападок университеты. Не знаю, насколько все это серьезно, я стараюсь готовить себя к тому, что дело может принять серьезный оборот, и мне просто нужно выговориться, хотя по большому счету сказать мне сейчас особенно нечего.

— А с Филипом вы об этом говорите?

— Административные вопросы Филипу быстро надоедают.

Сабрина слегка вздрогнула. Значит, вот в чем кроется одна из проблем в их отношениях. Либо административные вопросы Филипу на самом деле надоедают, и он желает примириться со скукой, только чтобы сделать приятное жене. Либо он выдумал скуку, чтобы не давать жене возможности говорить с ним о своей работе дома, потому что даже теперь, когда прошло столько времени, он все еще не может примириться с тем, что она занимает более видное положение, чем он, что она обладает большей властью. Это лишает его чувства, что окружающий его мир предсказуем. И выходит, что в этом прекрасном доме, созданном усилиями двух умных, элегантных, утонченных людей, Клаудия не могла говорить ни о своей работе, ни о том, что ее тревожит, потому что муж ни о чем таком и слышать не хотел. И Клаудии пришлось задуматься над тем, кто сможет с сочувствием выслушать ее и не передать остальным то, о чем говорилось сегодня в тишине ее солярия. Сегодня она шла на известный риск, но не была готова рисковать по-настоящему и быть такой откровенной, какой могла бы. Какой, возможно, станет, мелькнула у Сабрины мысль, если мы подружимся.

Встав, она протянула руку.

— Мне пора, а то Мадлен ждет. Спасибо за ланч и беседу. Надеюсь, мы будем встречаться чаще.

Клаудия поднялась одновременно с ней, и теперь они стояли, крепко держась за руки.

— «Чаще» — это слово мне нравится. Я скоро вам позвоню.

— Надеюсь, в следующий раз вы навестите меня. Миссис Тиркелл не знает французского, но, пожалуй, с удовольствием приготовит нам что-нибудь поесть.

— Спасибо, с удовольствием.

Сабрина неторопливо шла по улице. Лучи солнца пробивались сквозь тень молодой листвы кленов и вязов. Да, тень, подумалось ей. Обязательно нужно будет рассказать все Гарту. Весенний воздух был так нежен и напоен ароматами вспаханной земли, подстриженной травы, сирени и одуванчиков, что ее вновь охватило ощущение умиротворения, которое она испытала у Клаудии. Но к нему теперь примешивалось какое-то тревожное чувство. Обязательно нужно будет рассказать Гарту.