На этот раз, после того как он опять отмахнулся от ее вопросов, бежать было некуда, да ей и не хотелось. Ей не хотелось оставаться одной — ни в Эксе, ни где-нибудь еще. Макс был ее опорой, центром ее жизни. Он заботится о ней, с ним интересно общаться; их связывают супружеские узы, хотя она и не любит его. По крайней мере пока, подумала она. По крайней мере пока.

— Макс, я никогда не упоминала ни о ком по имени Пенни?

— Нет. — Обогнув центральную площадь, он направил машину на дорогу, ведущую за город. — Ты знаешь кого-нибудь с таким именем?

— По-моему, раньше знала. Причем я уверена, что это ребенок. Возможно, кто-нибудь из тех, кого я учила, или… может, моя дочь.

— Ты же говорила, что у тебя нет детей. И никогда не говорила, что была учительницей.

Стефани вздохнула.

— Тогда не знаю.

— Как зовут девочку, которую ты нашла?

— Лиза. — Она рассказала ему о детях из класса, державшихся за красную веревку, о Лизе Берне и Мари Фронтенак, о приглашении выступить на занятиях. — Мари Фронтенак сказала, что детям не дано понимать прошлое; мне кажется странным, что я буду рассказывать о нем, ведь у меня самой его нет.

— Она ведь просила тебя не рассказывать о своей жизни, а поговорить о том, как прошлое оживает в виде старых, антикварных вещей.

— Она сказала: «…оно как живое предстает перед нами». Оно ведь на самом деле живое, правда? Оно где-то рядом, словно еще один этаж в доме, но входа туда нет. Если бы я могла войти туда…

Они молча ехали подернутой дымкой долиной, и краски вдали расплывались, но ближние поля ярко зеленели. Рядом с полями на плодородных землях раскинулись виноградники. Их черные, напоминающие скелеты стволы с боковыми побегами стояли, словно часовые, выстроившись безукоризненными шеренгами. На платанах, окаймлявших дорогу, появлялись новые побеги, вдоль каменных стен зацвели первые ирисы. На кустарнике только начали распускаться цветы — пока еще бледно-желтые. Со временем они приобретут густо-желтый оттенок и будут источать резкий аромат на многие мили вокруг.

— Я тридцать лет собираю произведения искусства и антикварные вещи, — небрежно произнес Макс. — Все вещи у нас в доме собраны мной.

— Вот как! — Стефани кивнула, словно обращаясь к самой себе. Пожалуй, только так, благодаря случайным разговорам, она сможет узнать его получше. Если не считать того, что Макс никогда ничего не делает случайно, подумала она. — Тогда ты мог бы мне помочь. Я не знаю, что нужно говорить, когда речь идет об антиквариате.

Пока Макс ехал проселочной дорогой, нарочно удлиняя путь, они говорили о картинах, мебели, серебре, фарфоре, старинном кружеве, хрустале. Стефани была поражена глубиной его знаний. Впечатление было такое, словно он всю жизнь только это и изучал.

— В библиотеке найдутся книги, которые будут тебе полезны, — сказал он. — Я составлю список.

Был уже поздний вечер, когда солнце пробилось сквозь облака и озарило крыши домов в Руссильоне, ярко высветив оранжевый, розовый, красный и бледно-желтый цвета. Прилепившиеся к крутому холму и живописно разбросанные, они выглядели разноцветными кубиками из детского конструктора.

— Здесь живет сын Робера, — пробормотала она. — Мне бы хотелось с ним как-нибудь познакомиться.

— И не надейся. Робер тщательно следит за тем, чтобы одна его жизнь не мешала другой.

Стефани улыбнулась.

— Так сколько у него таких жизней?

— Насколько я знаю, несколько.

Новые тайны, подумала она. Что только не придумают эти мужчины?

Но она не могла сердиться, во всяком случае теперь, когда ее окружала такая красота: залитые солнцем дома Руссильона, поросшие лесом холмы, поля и сады, в которых зарождалась новая жизнь, голубое небо сквозь облака и бледный серп луны.