— Ты знакома с Робером?

— Благодаря ему я тебя и нашла. Я все расскажу тебе после того, как ты расскажешь мне обо всем, что с тобой было… или мы будем говорить по очереди, но…

— Только не здесь, в гостиной. — Леон чувствовал, что ему нужно что-то сделать, что-то сказать, чтобы обрести вновь утраченное было ощущение реальности происходящего. Он чувствовал, что теряет Сабрину… нет, мелькнула у него мысль, не Сабрину, а Стефани. Я должен помнить, что ее зовут Стефани. Ему казалось, что она ускользает от него, растворяясь в сестре, что они сливаются одна с другой. Тем временем их голоса, их совершенно одинаковые голоса перебивали друг друга, и они еще теснее прижимались одна к другой, словно ничто на свете больше не могло их разлучить. А то, что они сейчас говорили, было просто уму непостижимо.

— Пойдемте, сейчас приготовим чай, и вы сможете обо всем поговорить. Если хотите, я могу остаться.

На этот раз Стефани заколебалась и в нерешительности бросила взгляд на Сабрину.

— Может быть, лучше, если мы поговорим наедине.

Леон снова ощутил прилив страха, но ограничился легким кивком головы.

— Так я и подумал. — Он направился в кухню — длинную, узкую комнату с высокими деревянными буфетами, потертым деревянным полом и высоким угловым окном. Под окном стоял простой деревянный стол и четыре стула с плетеными сиденьями. Щелкнув выключателем, Леон включил висевший над столом судовой фонарь и направился к плите.

— Леон, я сама. — Стефани, наконец, заставила себя оторваться от сестры и, подойдя, обняла его и положила голову на плечо. — Извини. Я люблю тебя и не хочу причинять тебе боль. Но сейчас столько всего… все так запутано, что я не могу тебе всего рассказать, во всяком случае, не сейчас… хотя, может, нужно… Ах, я просто не знаю, что делать!

Леон молчал, опасаясь привести ее в еще большее смятение. Черт побери все это, мелькнула у него мысль. Ведь нужно еще совладать со страхом, охватившим его, попытаться сохранить достоинство при виде такой близости сестер друг к другу, в которой было даже что-то таинственное и непостижимое. Он заключил Стефани в объятия.

— Я люблю тебя. А ты любишь меня. Мы это не выдумали; мы не гнались за несбыточной мечтой. Мы ухватились друг за друга, как за соломинку в отчаянии. Мы с тобой вместе по собственной воле, и мы отдали друг другу все, что у нас было, самих себя. А то, чем мы были раньше, не имело значения. С того момента, когда к нам пришла любовь, наше прошлое перестало иметь власть над жизнью, которую мы начали строить сообща. Мы понимали, что будем меняться, и что наша жизнь тоже будет меняться, но мы сами этого хотели. Оттого мы и были счастливы. Хочу, чтобы ты это не забывала.

— Не забуду, — серьезно ответила Стефани. — Да и не смогла бы забыть. — Вскинув руку, она провела пальцами по его лицу. — Я люблю тебя. Но все так сложно… Я расскажу тебе обо всем попозже, обещаю. Расскажу все от начала до конца. Но нам с Сабриной надо разобраться в своей жизни, причем разобраться наедине, и я не вижу, чем ты можешь нам помочь.

Наблюдая за ней, он видел, что она меняется прямо на глазах, становясь сильнее, решительнее, увереннее в себе. Это потому, что теперь она вернула себе свое я, подумалось ему. То, что она обрела память, а рядом с ней теперь сестра, помогло ей заполнить пустоты, с которыми мне, даже при нашей страстной любви, справиться было не под силу.

— Я буду наверху, — сказал он, поцеловал ее и ощутил на губах ответный поцелуй, в который она вложила ту же страсть, с которой целовала его ночью, несколькими часами раньше, и, уходя из комнаты, он унес с собой эту страсть, которую — если только в мире есть справедливость — никто и ничто не может у них отнять.