— Стефани, он не…

— Но ведь мы думали пожить так всего одну неделю! Они же могли понять это, не правда ли? А потом, когда они решили, что меня больше нет в живых, может… может, они перестали меня так уж сильно ненавидеть.

— Он ничего им не сказал. Мы так ничего и не стали им говорить. Они ни о чем не знают.

Стефани пристально уставилась на нее.

— И что, все это время меня для них не существовало? Они что, считают тебя своей матерью?

— Черт побери, но ведь ради этого мы с тобой все и затеяли, не правда ли? Ты хотела, чтобы я убедила их в этом. Ведь ты просила, чтобы я заняла твое место. — Сабрина глубоко вздохнула. — Извини. Да, они считают меня своей матерью. Они знают, что я — их мать. Да, знаешь, я и в самом деле заменяю им мать уже больше года. А с декабря прошлого года я еще и жена Гарта. Стефани, я обо всем тебе расскажу, но, пожалуйста, позволь мне рассказать все от начала до конца и ничего не говори, пока я не закончу. Пожалуйста.

— Ты лишила меня семьи. Ты украла у меня семью!

— О чем ты говоришь? Я ничего не украла. Они же не вещи на полке, они — живые, они любят сами и нуждаются в любви. Я поехала к ним потому, что ты попросила меня об этом, и осталась там потому, что…

— Потому что они были нужны тебе самой!

— Потому что я люблю их! Потому что ты считалась погибшей. Потому что они стали моей семьей!

На кухне воцарилась тишина. Они застыли на стульях, как изваяния. Обе сидели слегка подавшись вперед, словно желая дотронуться друг до друга, но ни Стефани, ни Сабрина не в силах были заставить себя сделать это — словно их разделяло неодолимое препятствие. Стефани ничего не понимала. Ведь Сабрина могла за это время допустить оплошности и ошибки. Она могла и затосковать по привычному образу жизни. Однако она сыграла выпавшую ей роль и сумела расположить к себе всю семьи, сумела заслужить любовь с их стороны. Они впустили ее в свой круг, и даже не задались вопросом: по какому праву она среди них. Нет, не имеет права, мелькнула у Стефани мысль. Она — самая настоящая самозванка. Она просто занимает чужое место.

Сверху донеслись какие-то звуки — казалось, это передвигают по полу торшер или стул. Ах, Леон, подумала Стефани, что мы теперь будем делать? Она мысленно представила себе его, как он не находит себе места, не в силах сомкнуть глаз.

— Он делает наброски, — пробормотала она. — Он принимается рисовать всякий раз, когда на душе неспокойно или не может заснуть. Тогда один лист сменяет другой: люди, пейзажи, мечты, сны…

— Ты очень любишь его.

— Больше… пожалуй, больше всех. Мы хотели попросить Робера обвенчать нас.

Сабрина вскочила на ноги и порывисто обняла Стефани, а та уткнулась лицом ей в грудь, чувствуя, как по щекам сестры струятся слезы, ощущая ее теплое дыхание.

— Я расскажу тебе все, что произошло. Пока мы с тобой обе не выговоримся, и думать нечего о том, что будет дальше. Ах, как бы мне хотелось, чтобы мы были с тобой…

— …одни. Понимаю. Нам всегда было так хорошо вдвоем. Мы снова почувствовали бы…

— …как это прекрасно. Так прекрасно, что кажется, будто ничего больше и не надо желать. И, что бы ни случилось…

— Нам ничего не надо. — Вскинув голову, Стефани посмотрела на Сабрину, и они невольно рассмеялись. — С другими все не так. Да разве с ними может быть по-другому?

— Я знаю. — Но улыбка, озарявшая лицо Сабрины, мало-помалу погасла, и, понурив голову, она встала.