Стефани стояла у плиты спиной к Сабрине и ждала, когда вода закипит. Леон вышел, и она почувствовала вдруг такую дрожь, что едва смогла снять с плиты чайник.

— Давай я помогу, — послышался голос Сабрины, подошедшей сзади.

Стефани не обернулась.

— Мне страшно.

— Мне тоже.

В комнате повисли невысказанные слова и вопросы. Радость, охватившая их в первые минуты встречи, постепенно перешла в душевное смятение.

Попытаешься ли ты забрать своих детей? Как поведешь себя с Гартом? Захочешь ли ты вернуться домой? Ведь теперь это мой дом, моя…

Согласишься ли ты оставить мою семью? Уступишь ли мне место рядом с ними или будешь бороться? Ведь это моя семья, мой дом, мои…

Но ни та, ни другая были не в силах произнести это вслух.

Сабрина налила кипяток в фарфоровый чайник с красным узором.

— Пакетики с чаем, — пробормотала она. Стефани открыла буфет, достала их целую горсть, потом сняла с верхней полки две кружки в бело-красных тонах, в тон чайнику для заварки.

— Ах, как все это странно! — воскликнула Сабрина. Сквозь внезапно навернувшиеся на глаза слезы она глядела на ярко расписанные кружки. — Мы теперь вместе… нам ничего не нужно бояться, нам бы сейчас только радоваться…

Но сейчас, после долгой разлуки, их слишком многое тяготило: они увязли в трясине того, что сами же придумали год назад.

Сев за стол, они крепко сжали руки и придвинулись друг к другу, почти соприкасаясь головами.

— Расскажи, что с тобой произошло, — попросила Сабрина. — Где ты была в то время, когда ничего не могла вспомнить?

— В больнице, в Марселе. Когда я очнулась, рядом был Макс, а я не знала, кто я такая. Но я не хочу говорить о…

— Тогда тебе и показалось, что кругом одна пустота. Словно туман. Такое же ощущение было и у меня, когда я думала о тебе. Мне казалось, что ты пропала в тумане, в облаке, в пустоте, в каком-то бесконечном пространстве.

— Да, да, вот именно! Все звуки были какими-то приглушенными, и мне было так одиноко. Даже потом, когда у меня бывали счастливые мгновения…

— Да, даже потом, — пробормотала Сабрина.

— Ты понимаешь. Конечно, понимаешь. Ты всегда все понимаешь. А что ты делала? Сабрина, я не хочу, чтобы у нас разговор шел только обо мне. Я хочу, чтобы ты мне рассказала про мою семью, что ты делала, где бывала…

— Я потом тебе все расскажу. Я хочу, чтобы ты рассказала мне про себя, про Леона, про магазин, в котором работала, и про все остальное. Про все — с начала и до конца.

— Нет! — Она вырвала свою руку из руки Сабрины. — Мне нужно все знать про своих детей! Как ты им обо всем рассказала? Они меня ненавидят? Они решили, что меня больше нет в живых! Решили, что я бросила их, а потом погибла…

— Так решил Гарт.

— Да, но…

— Что?

— Ему, наверное, было все равно. У нас с ним жизнь не ладилась… наверняка ты сама сразу разобралась, что к чему. Я побоялась сказать тебе об этом в Гонконге. Побоялась потому, что подумала: ты раздумаешь и не станешь меняться со мной местами, если узнаешь. Наверное, это было видно невооруженным глазом. Он почти не обращал на меня внимания, а мне хотелось поскорее уехать от него куда-нибудь подальше. А когда ты сломала запястье, и я осталась в Лондоне, то для меня это было громадное облегчение. Мне так не хотелось к нему возвращаться.

Сабрина напряглась всем телом, стараясь унять бившую ее дрожь.

— Что с тобой? — Наклонившись вперед, Стефани взяла руки Сабрины в свои. — Что с тобой? Почему ты вся дрожишь?

Сабрина покачала головой.