— Я поеду в мастерскую, — непринужденным тоном сказал он, словно сегодня выдалось самое что ни на есть обычное утро и к ним домой заглянула привычная гостья. — Я буду там весь день, если надумаете меня навестить.

Стефани попыталась сосредоточиться на мыслях о нем. Ничто из рассказа Сабрины не имело отношения ни к Сабрине Лакост и ее жизни во Франции, ни к Леону Дюма, которого она любит и с которым собирается соединить свою жизнь. При мысли о двух своих жизнях, в каждой из которых не за что было ухватиться, она ощутила легкую тошноту. Как же мне удастся сложить эти жизни воедино?

— Приезжайте в час, вместе поедем обедать. — Он видел обескураженное выражение ее лица, и ему хотелось обнять и утешить ее. Но в то же время он чувствовал, как в нем нарастает гаев: она все больше замыкается в себе, не подпускает его, его любимая Сабрина, которая… Нет, черт, я никак не могу запомнить Стефани, Стефани, Стефани. Ему хотелось потребовать у нее объяснений, но он понимал, что она сама должна рассказать, кто она, кем была раньше, нужна ли ей помощь, чтобы сложить теперь обе жизни в одно целое. Он не мог принуждать ее. — Значит, в час, — повторил он. — Поедем обедать в «Мелани».

Мельком бросив взгляд на застывшее лицо Стефани, Сабрина ответила:

— С удовольствием. И еще мне бы очень хотелось посмотреть вашу мастерскую.

Пройдя через всю комнату, Леон подошел к Стефани и поцеловал ее.

— Я люблю тебя. — Он кивнул Сабрине. — Увидимся в час.

Они снова остались одни.

— Может быть, ты слишком устала и продолжать пока не стоит? — спросила Сабрина. — Может быть, немного обождем?

— Нет, я не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты знала, что со мной было…

Они сварили кофе, потом Стефани разогрела рогалики в духовке и взяла блюдо со спелыми грушами.

— Давай посидим в садике. Мне там нравится.

Они сели за столик, где Стефани и Леон любили ужинать… Казалось, с тех пор прошла вечность, мелькнула у нее мысль. Солнце взошло и поднималось все выше над крышами домов с противоположной стороны улицы, согревая старинную каменную стену, крашеную деревянную калитку и грубые плиты, которыми был вымощен двор. Из листвы каштана у них над головами слышался посвист поползня; в небе носились сойки. С улицы доносились то лязг железных ставней — это торговцы открывали свои магазины, то смех детей, стайками бежавших по холму в школу, то обрывки немецких, испанских, английских, французских, итальянских, шведских фраз. Это группы туристов совершали с утра паломничество к базилике, что высилась на самой вершине Холма.

— Как здесь красиво! — сказала Сабрина. — Неудивительно, что вы выбрали это место.

— Выбрали потому, что у Леона живет здесь друг. Он нашел нам этот дом и мастерскую. У нас еще не было времени хорошенько осмотреться.

— Почему?

— Подожди, это потом. Сначала я тебе все о себе расскажу. Впрочем, я еще не во всем разобралась, мы еще столько всего не знаем. Но…

И она продолжила свой рассказ с того момента, как очнулась, лежа в больнице, и увидела лицо Макса. Она закончила его тем днем, когда они с Леоном уехали из Кавайона. Сабрина слушала и диву давалась: они были в разлуке целый год, жили в странах с разной культурой, говорили на разных языках, но, несмотря на это, обе поработали в антикварных магазинах, обзавелись новыми друзьями, глубоко полюбили, обе были в опасности, столкнувшись с вооруженным человеком и ощутив свою беспомощность.

Когда Стефани умолкла, она поежилась.

— Ужасно, ужасно. Подумать только, сколько тебе пришлось пережить…

— Максу пришлось пережить еще больше, — чуть ли не холодно сказала Стефани, и Сабрина слегка отпрянула.