— Но Пенни и Клифф. Понимаю. Они такие красивые на фотографиях. Твоя сестра показала их нам так много, что мне уже стало казаться, будто я их знаю.

— Так много, — повторила Стефани, вспомнив потрясение, которое испытала при виде крошечного альбома в кожаном переплете, который Сабрина вынула из сумочки. В нем было двадцать фотографий Пении и Клиффа, на которых они играли, делали уроки, читали, копались в саду, улыбались, корчили гримасы, принимали разные позы. На одной фотографии — Клифф стоит в заляпанной грязью футбольной форме, на другой — Пенни что-то рисует, стоя у мольберта на заднем крыльце, под навесом, на третьей — они и Гарт на велосипедах. Стефани почти не взглянула на Гарта, но не могла отвести глаз от своих детей. Неужели всего за год они так выросли? В их осанке чувствовалось внутреннее достоинство. А позы, горделивая посадка головы говорили о чем-то таком, чему она никак не могла дать определение. Она даже не узнавала вещи, которые были на них надеты. Ей хотелось защитить их, и она внимательно рассматривала каждую фотографию, пытаясь найти нечто такое, что говорило бы, что дети несчастливы или нуждаются в защите. Но тщетно. Они просто излучали благополучие, мелькнула у нее мысль: по всему видно, что им ничто не грозит, они наслаждаются жизнью и любовью родителей. Да и сам дом теперь казался ухоженнее, чем тот, что остался в памяти: он был заново выкрашен, доски на переднем крыльце — заменены новыми и заново покрыты краской, кусты — аккуратно подстрижены. Как много здесь фотографий, думала она, вновь и вновь листая альбом. Большинство родителей довольствуется одной-двумя. Но у Сабрины ведь нет детей. Или, может быть…

Прогнав эти горькие воспоминания, она поцеловала Леона и еще крепче прижалась к нему, словно боялась отпустить.

— Я буду звонить тебе. Я не могу ничего решать, пока мы не будем знать, что ждет нас в Лондоне, но я буду каждый день звонить тебе, обещаю.

— Мы можем улететь сегодня вместе, в самолете есть свободные места. Может быть, лучше…

Но Стефани уже качала головой.

— Я уже говорила тебе, Леон, что нам с сестрой нужно побыть вместе и решить, что предпринять, и никто в этом не может нам помочь. Мы сами впутались в эту историю, и сами должны из нее выпутаться.

— Ты можешь… Может оказаться так, что тебе сложно будет это сделать. К тому же тебе, возможно, угрожает опасность. Если бы ты обратилась в полицию…

— Мы не можем этого сделать. Я же говорила тебе: если мы обратимся в полицию, вся эта история выплывет наружу, и тогда Пенни и Клифф… о, Господи, прочтут обо мне в газетах, увидят меня по телевизору, узнают, что я бросила их… Ты же сказал, что понимаешь это, Леон. Мне самой нужно им обо всем рассказать.

— И когда ты собираешься это сделать?

— Когда буду знать, что сказать. И как.

— Но перед этим ты собираешься начать эту рискованную авантюру в Лондоне, ты и твоя сестра. И это после того, как ты мне говорила, что рискованных авантюр с тебя хватит.

— Но нам грозит опасность. Ты же сам только что сказал. Нам надо это сделать.

— Хорошо, это я могу понять. Но, по крайней мере, позволь мне поехать вместе с тобой. Не знаю, насколько мне удастся защитить тебя, но тебе же может понадобиться помощь. Разве ты можешь сказать наверняка, что вас там ждет?

По радио объявили окончание регистрации пассажиров на рейс.

— Мы будем вести себя осторожно, все будет в порядке. — Она снова поцеловала его. — Я буду звонить тебе. Не забывай, я люблю тебя. Я люблю тебя.

Он обнял ее напоследок.

— Я хочу столько для тебя сделать.