«Да, — подумал я. — Вопросы изучены, время и место, даже освещение и ракурсы съемки определены. Одобрение и поддержка в самом конце гарантированы контрактами. Типы вроде Бута устанавливают правила и заботятся, чтобы эти правила не применялись к ним. Они делают вид, будто их побуждают действовать благие намерения, но в действительности ими движет страх». И я знал, что Энтони Бут пребывает в страхе: его дворецкий ходит с пистолетом в наплечной кобуре. Он тщательно обыскал меня, прежде чем я был допущен в общество хозяина.

— Какую долю правды вы откроете?

— Настолько большую, насколько смогу. В некоторых отношениях мне нужно быть осмотрительным. Как и вам.

— Я не собираюсь обращаться к журналистам.

— Не имеет значения, что вы собираетесь делать. Издано распоряжение о сохранении тайны, касающееся всех газет, телевидения и сети. Запрещены любые упоминания о «красной линии» в связи с гибелью Софи. И конечно, как полицейский вы не должны нарушать Закон о государственной тайне. Если вы обратитесь к прессе, ничего из сказанного вами не опубликуют, а вас самого погребут на глубине пяти фэсомов* ваши же сослуживцы. Можете попытаться затеять что-то против меня, инспектор, но повредите этим только себе.

Я верил ему. После того как Дон Фаулер помог мне раскрыть хитрость Софи, я предупредил его, что здесь пахнет

* Фэсом — мера длины, равная 1,82 м.

чипом «красной линии», санкционированным Ml5, а это подпадает под Закон о государственной тайне. Если он хоть слово шепнет на ушко даже своей жене, он исчезнет в недрах подслушивающей станции ООН на границе Зимбабве и ЮАР. Мое предупреждение подействовало: Дон перепугался до полусмерти. Но его собственная участь беспокоила, меня же моя — нет.

— Уверен, что все это правда, сэр, — проговорил я. — Но положение таково, что мне нечего терять, как отметили вы сами.

— Вы погубите себя. Чего ради?

— Может, это прозвучит для вас глупо, сэр, но я думаю, что правда все-таки должна выйти наружу. Ради Софи.

— Я давал Софи все, о чем она просила. И даже больше. Я помог ей уйти от родителей. Она отчаянно рвалась на свободу. Я дал ей квартиру, компьютеры, деньги…

«Да, — подумал я. — Дал, но не из-за любви. Или не из-за того рода бескорыстной любви, которая не стремится к обладанию и подкупу».

— Вы испытывали к ней особый интерес, — заметил я.

— Осторожней, инспектор. Эта беседа записывается. Не нужно грязных намеков.

— Если так, давайте кое-что проясним для записи, — подхватил я. — Даже если речь только о вашей личной записи. По некой причине вы дали своей племяннице копию программы, которая открывала ей доступ высокого уровня в АРЭСН. Таким образом, Софи смогла управлять любой камерой, подключенной к системе.

— В ее представлении — да. Она хотела использовать камеры слежения. Я не усмотрел в этом никакого вреда. Полагаю, мне льстило, что она питает интерес к моей работе, что хочет воспользоваться моими достижениями. Я не знал, что за этим стоит.

Я видел, что ради самооправдания он пытается уверить себя и других, что его великодушие вознаграждено обманом и предательством. Это открывало дорогу ненависти.

— Но это еще не все, верно ведь? Я знаю, что вы дали Софи прибор, способный творить кое-какие хитрости. Он делал ее невидимой для камер. Она буквально изымала себя из картины.

— А… Вы об этом!

— Я видел ее произведения. Сперва я подумал, что дело во включении и выключении камеры или в умелой редактуре отснятого материала. Но затем понял, что суть сложнее, и попросил одного моего технически грамотного друга внимательно изучить записи.