«Да, — думал Макс, — уж если везет, так во всем». Вдруг ему пришло в голову, что нехорошо было являться с пустыми руками. Надо было печенья купить, или бонбоньерку, или еще чего-нибудь. Но он забыл о приглашении. Ну да ладно, в другой раз.

Говорили о святом человеке, о Шмиле Сметане, о ресторанчике в семнадцатом доме.

— Шмиль своего не упустит, — сказала Эстер, — но и добра делает немало. За версту чует, если где-то деньгами пахнет, но бедняку всегда помочь готов. Святого человека чуть было в участок не потащили…

— У него жена, дети?

— И жена, и дети, но только на субботу, — отозвалась сестра Эстер, Циля. — А так всю неделю дома не бывает.

— Много подружек у него?

— Одна, и недурна.

— Сколько мы, все три, в день зарабатываем, столько он каждую неделю в карты спускает, — добавила Эстер.

— А где тут играют?

— Есть малина в двенадцатом доме, там не один бобер до костей проигрался.

— Во что играют, в очко?

— В очко, в шестьдесят шесть, в тысячу, во что угодно. Пришел давеча один с крапленой колодой. Сперва всех ободрал, но под конец ему так бока намяли, что своим ходом уйти не смог, в карете скорой помощи увезли.

— А менты туда не суются?

— Менты в доле, с каждой игры процент получают…

В последние годы Макс держался подальше от этой братии. Он стал человеком другого круга. Не появлялся среди блатных, не заглядывал в их рестораны, кафе и притоны. Рашель строила из себя светскую даму. Артуро учился вместе с сынками испанских аристократов. Сам Макс, бывало, ездил в Мар-дель-Плату поиграть в казино, но всегда знал меру. Раньше мог поставить пару франков в Монте-Карло, Канне или Сан-Ремо, но нервы довели до того, что он утратил вкус ко всему, не только к игре, но даже к еде. И даже алкоголь не помогал забыть о горе.

Но теперь все переменилось. Он опрокинул стаканчик водки, и стало куда веселее. Закусил лепешкой с луком и почувствовал вкус, как раньше. Он рассказывал женщинам о загранице, о пароходе, на котором сюда приехал, о прекрасном Париже и огромном Нью-Йорке, об Эйфелевой башне и небоскребах. До того как он уехал из России, Варшава казалась ему самым большим городом в мире, а теперь она для него будто местечко.

— Это Варшава-то местечко?

— Для кого как…

Вскоре Циля начала зевать. Дочь Эстер, Доша, сказала, что ей надо домой, муж, наверно, заждался. Макс встал.

— Пожалуй, и мне пора.

— Что за спешка? — спросила Эстер. — Неужто в гостинице «Бристоль» кто-то ждет?

— А кто меня ждать может, царица Савская, что ли?

— Ну так посидите еще. Я никогда раньше двух не ложусь.

Циля и Доша ушли. Лицо Эстер вдруг постарело, посерьезнело.

— А где ваш муж? — спросил Макс.

— У Лузера в шинке.

— Пьет?

— Как лошадь.

— А за пекарней кто присматривает?

— Никто. Могли бы в золоте ходить, а так счастье, что на жизнь хватает.

Вертя в руках нож, Эстер задумалась. На лбу резко обозначилась морщина. Пейсах был лучшим пекарем в Варшаве. Мог печь все: хлеб, бублики, бисквиты. Еще мальчишкой шестьдесят рублей в неделю зарабатывал. «Будет как сыр в масле кататься», — говорили про Эстер, когда она с ним помолвилась. Это была пекарня ее отца. Сначала дела шли прекрасно, они разорили всех конкурентов в округе, но через пару лет после свадьбы Пейсах стал закладывать за воротник. Работники дурака валяют, и он все забросил: дочь, пекарню, дом.