— Отец еще жив?

Нет.

— А мама?

Столик не ответил.

Макс не знал, о чем еще спросить. Его родители умерли почти сразу один за другим. Почему же столик про отца ответил, а про маму — нет? Другие рвались задать вопрос, а Макс уже устал держать ладони на столешнице. Он отодвинулся вместе со стулом, поднялся и отошел в сторону.

Потом столик убрали, и фокусница, как Макс мысленно назвал девушку в черном, заговорила голосом, совершенно не подходящим ее хрупкой фигуре, то ли высоким мужским, то ли низким женским. Она говорила на слишком хорошем, аристократическом польском, который Макс понимал с трудом. Девушка рассказывала о ком-то, повторяла чье-то необычное, наверно, иностранное имя, передавала приветы от умерших. Они, духи этих умерших, объясняли, кто они, упоминали разные места и даты, сообщали, что с ними произошло, после того как они покинули этот свет. Вдруг гости начали перешептываться. Из темноты показалось нечто, похожее на перчатку или гипсовую ладонь. На полу стояла какая-то посудина. Рука медленно подплыла и нырнула в нее, потом снова поднялась и двинулась обратно. Макс вытаращил глаза. Что за наваждение? Чья это рука, почему она парит в воздухе? Он напряг зрение, но, кроме ладони, не увидел ничего. Слышались шорох и тихие вздохи. У него на глазах свершается чудо или он спит? Макс хотел спросить, что происходит, но не успел и рта раскрыть, как его дернули за рукав — знак, чтобы он молчал. А чудеса продолжались. Невесть откуда появилась труба и протяжно загудела, как бараний рог на празднике в синагоге. Хотя в комнате было темно, труба ярко сверкала. Потом зазвенела мандолина, и вдруг громовой голос возвестил: «Артуро здесь и хочет говорить с вами!..»

Макс потом сам не мог объяснить, как он пришел в такое состояние. Он не плакал, но все лицо стало мокрым, будто в него плеснули водой. Зыбкий образ возник из темноты и заговорил. Он говорил по-польски, но от волнения Макс даже не вспомнил, что его сын знал только испанский. «Папа, я скучаю по тебе, — твердил Артуро. — Папа, я не умер, я жив… Я здесь, рядом… Папа, я знаю, что тебе пришлось пережить… Я встретил тут дедушку с бабушкой, мы вместе просим за тебя Всевышнего… Я по-прежнему твой сын, я по тебе тоскую… Мы все время тебя вспоминаем… Не грусти обо мне… Я счастлив там, где я сейчас… Скоро мама присоединится к нам, но у тебя еще много важных дел на планете Земля… Помни, я с тобой… Папа, слушайся пана Школьникова, делай все, что он скажет… Мы здесь очень любим его и уважаем. Он дает нам возможность общаться с близкими. Прости, папа, мне пора, но я вернусь. Привет тебе от всей нашей родни…»

И образ растаял. «Это Артуро, это он! — кричал кто-то у Макса внутри. — Господи, я разговаривал с сыном… Если бы Рашель знала!..» На похоронах Макс не плакал, но сейчас по лицу обильно текли слезы, и он не пытался их сдержать… В тот вечер происходило еще много необычного, но Макс уже ничего не замечал. Он будто опьянел. Ноги дрожали. Макс нащупал рукой спинку стула и рухнул на сиденье. Силы оставили его, Максу казалось, что сейчас он потеряет сознание. В глазах мелькали разноцветные искры, стены качались. Он почти оглох, слышал какие-то слова, но не понимал их смысла. Чувствовал, что стул вместе с ним куда-то проваливается, погружается в бездонную трясину. Подумал: «Наверно, это смерть…»

Загорелся свет, будто какая-то сила услышала эту мысль и попыталась вернуть Макса к жизни. Свет был красный, такой иногда зажигают в доме, где лежит больной корью ребенок. Макс увидел лица, мужские, женские. «Фокусница» сидела, откинув голову на спинку стула, а двое мужчин поддерживали девушку под руки. Одна из женщин подняла с полу ведерко. Раздались удивленные восклицания.