Макс опять охладил под краном испачканное кровью полотенце и прижал к лицу. Одним глазом посмотрел на Башу.

Девушка наблюдала за ним с мольбой, удивлением и любопытством. Было в ее взгляде и что-то еще. Ее губы беззвучно шевелились. Макс только теперь заметил, что он натворил: ее платье было разорвано на груди, так что виднелась нижняя рубашка.

«Как же она домой пойдет? — подумал Макс. — Где сейчас другое платье найдешь? И что ее хозяйка скажет? А может, взять да увезти ее вот так, прямо отсюда?» — неожиданно пришло ему в голову.

— Ну что, хочешь со мной в Америку? — спросил он вслух. — В смысле прямо сейчас, сегодня!

Баша засветилась от радости:

— В субботу?

— Туда можно хоть в Йом Кипур ехать.

— Вы же смеетесь надо мной!

— Я тебе платье порвал. Как ты в нем домой пойдешь?

— Булавкой заколю…

Она взяла со стула сумочку и, порывшись, достала две шпильки и английскую булавку.

— Нельзя в субботу, но…

Макс стоял и смотрел, как она возится с платьем.

— Как только суббота кончится, я тебе сразу другое куплю. Или, хочешь, денег дам, сама купишь. Или в починку отдашь.

— Не надо. Я сама починю, так что никто и не заметит.

— Куплю, куплю. Когда теперь увидимся?

— У меня только раз в две недели выходной.

— И когда теперь?

— В эту среду.

Они договорились о следующем свидании. Макс уже подал ей шляпу, но вдруг снова заключил девушку в объятия. Он целовал ее, и она отвечала на его поцелуи, что-то кричала, но он будто не слышал. Ее лицо раскраснелось, щеки стали влажны. Прижав ее к груди, Макс опять почувствовал желание и уверенность в своих силах.

— Приходи. Ты должна быть моей.

4

Ехать в субботу на дрожках Баша отказалась, а идти пешком ей было тяжело. Повиснув на руке Макса, она шла маленькими шажками и тараторила:

— Не буду я больше на них пахать! Господи, на что оно мне надо?

— Если хочешь, я тебе номер в гостинице сниму, и можешь больше у них вообще не показываться.

— Какой номер, что ты болтаешь? У меня же все вещи там. И они мне еще за полгода должны. А чего мне в гостинице-то сидеть? Я работать привыкла.

— Еще успеешь наработаться. Все будет хорошо. Главное, помни, ты теперь моя. Что скажу, то и будешь делать.

— Когда ты обратно, в эту Америку свою?

— Может, через несколько недель, может, месяцев.

— Ну, видать, судьба у меня такая. Всю ночь снилось что-то, ворочалась в постели с боку на бок. По субботам рано вставать не надо, а я в шесть утра поднялась. Боялась, тебе моя шляпа не понравится или еще что. Приворожил ты меня, что ли?

— Скажешь тоже, приворожил.

— Что теперь со мной будет? У меня бабушка говорила: «Берегись мужчин! Даже если мужчина твой лучший друг, он все равно тебе враг». Так и говорила, слово в слово.

— Поверь, есть у тебя один очень близкий друг.

— И кто же это? Мама в могиле давно. Отец, дай ему Бог здоровья, человек замкнутый, нелюдимый. У него слово — золото. Приезжаю на праздник — спрашивает: «Как поживаешь?» Еще ответить не успела, а он уже снова в Талмуд уткнулся. Ты не думай, я тоже не под забором родилась. Мой дед, реб Мордхеле, вот такой Талмуд изучал, со стол размером.

— Он тоже меламедом был?

— Нет, он взрослых парней учил, женихов…

Макс предполагал, что будет у Райзл в семь, но часы на ратуше показывали двадцать минут восьмого, а они с Башей еще и полпути не прошли.