гера было красочно, бойко, складно, но несколько беспо

рядочно, а главное — недопустимо дерзко по условиям то-

го времени. В таком же духе, хотя несколько скромнее по

форме, написал сочинение я. И так же поступили Гоголев,

Марковичи, Веселов и прочие члены нашего кружка. Не

все обладали литературными данными Олигера, не все

шли так далеко, как он, в «политическом освещении»

темы, но основное настроение у всех было одинаково.

В назначенный срок мы сдали свои тетрадки Петрову, а

три дня спустя в гимназии разразилась еще никогда небы

валая гроза.

Когда Петров с целой кипой просмотренных сочинений

вошел в класс и грузно опустился на кафедру, мы сразу

по выражению его лица поняли, что предстоит буря. Дей

ствительно, раздав почти все тетрадки их владельцам,

Петров отложил в сторону три-четыре (в их числе я узнал

и свою) и затем, метнув грозный взгляд в мою сторону,

он громко крикнул:

— Олигер!

Олигер медленно поднялся со своей парты.

— Я поставил вам, Олигер, за ваше сочинение два бал

ла, — продолжал зловещим тоном Петров: — пять и еди

ницу. Как вы думаете, почему?

— Не знаю, — недоумевающе подняв плечи, ответил

Олигер.

— Не знаете? Не знаете? — вдруг, точно сорвавшись,

закричал Петров. — Так знайте! Пять вам поставлено за

литературную форму, а единица — за содержание. Да-с,

содержание у вас возмутительное! Вы осмеливаетесь напа

дать на наши государственные законы и учреждения. Это

неслыханно! Это потрясение основ!

Олигер молчал, угрюмо смотря вниз на свою парту, а

Петров, взяв в руки мое сочинение, грозно продолжал:

— А вы что тут понаписали? Вы изобразили великую

императрицу какой-то жалкой плагиаторшей у француз-

164

ских энциклопедистов? Вы осмеливаетесь утверждать, что

Екатерина писала свои либеральные послания западным

философам под вопли крепостных, которых пороли на ко

нюшне по приказу самой императрицы? Это же возмути

тельно!

И, заметив, что я, как ни            в

сижу на парте, Петров вдруг дико заорал:

— Встать! Встать, когда я говорю!

чем не бывало, спокойно

Я неохотно поднялся и бросил вызывающий взгляд на

учителя.

Петров взялся за третью тетрадку и возмущенно обру

шился на Гоголева. Особое преступление Гоголева состоя

ло          в

том, что он рассказал  в

своем сочинении знаменитую

историю о «потемкинских деревнях». Далее атаке, хотя

уже в более мягких тонах, подверглись сочинения Михаи

ла Марковича и Петросова. Теперь в классе стояло у сво

их парт уже пять человек, а грозное красноречие Петрова

лилось попрежнему неудержимой рекой. Мне это надоело,

и я, воспользовавшись первым перерывом в его потоке,

сказал:

— Не понимаю, Николай Иванович, чего вы возмущае

тесь? Каждый имеет право высказывать свое мнение.

— Что? Что вы сказали? — возопил Петров. — Вы хо

тите, чтобы каждый негодяй мог пачкать бумагу своей во

нючей жидкостью?.. Слава богу, у нас есть цензура!

Тут вмешался Гоголев и бросил:

— А зачем цензура? Она не нужна.

Бешенство Петрова дошло до точки кипения. Он гром

ко застучал кулаками по кафедре и стал кричать, что уче

ники, подобные Гоголеву, недостойны пребывания в стенах

гимназии и что он поставит вопрос об его исключении

пред педагогическим советом.