говорить его словами и афоризмами. Я избрал его имя

своим литературным псевдонимом. Я часто начинал теперь

свои письма к Пичужке словами: «Моя дорогая Сильвия»

и заканчивал их подписью: «Твой Лео». Я старался подра

жать своему идеалу в поведении, внешности, манерах.

Прочитав «Войну и мир», я сообщал Пичужке, что роман

произвел на меня очень сильное впечатление и что я, по

жалуй, готов признать за Л. Толстым талант, несколько,

напоминающий (но не достигающий) Шпильгагена! Это не

померное увлечение ныне совершенно забытым немец

ким писателем продолжалось у меня года два, и только

в последнем классе гимназии оно было вытеснено уже

более зрелыми и сознательными политическими настрое

ниями.

Как бы то ни было, но роман Шпильгагена явился одной

из важнейших вех в истории моего раннего духовного раз

вития. До того в поисках огней жизни я шел по путям

науки. Теперь начался постепенный поворот на путь обще

ственности. Этот поворот совершился не сразу и прошел

через ряд этапов, но в конечном счете он привел меня на

ту дорогу, которая стала столбовой дорогой моей жизни.

139

По возвращении в Омск я стал по-новому присматри

ваться к окружающей обстановке. Не то, чтобы во мне

произошел какой-либо внезапный, крутой сдвиг, — нет,

этого не было. Основные линии моего духовного развития

оставались те же, что и раньше, однако лето в Кирилловне

и особенно роман Шпильгагена не прошли для меня бес

следно. Я сделал несколько шагов вперед по пути, кото

рым шел, и теперь многие вещи стали мне представляться

в ином свете, чем до того. Главная перемена состояла в том,

что во мне проснулось чувство  к р и т и к и существующего

порядка. А отсюда, уже в дальнейшем, пришли протест

против этого порядка и участие в революционной борьбе за

его разрушение.

Впрочем, осенью 1898 года первое проявление моих но

вых настроений носило несколько пестрый и хаотический

характер. Я всегда много читал, но теперь я стал погло

щать книги и журналы целыми грудами. Никто не руково

дил моим чтением, и я спешно, упорно, в состоянии какого-

то перманентного умственного возбуждения, всасывал в

себя самые разнообразные мысли, чувства, образы, сведе

ния, факты из всех областей человеческого бытия. Проис

хождение вселенной, проблемы нравственности, вопросы

социальной борьбы, планетная система, молекулярное

строение тел, философия Сократа, искания Фауста, откры

тия Пастера, религия Магомета, симфонии Бетховена — все

это и многое другое совершало бешеный хоровод в моей

голове. У меня все время было такое ощущение, точно

меня привели к богатому столу, который ломится иод

тяжестью самых великолепных и изысканных яств, и

сказали: «Ну, насыщайся!» Я страшно голоден и с жадно

стью набрасываюсь на кушанья. Ем все, что попадается

под руку, без ножа и вилки, в диком беспорядке, поболь

ше напихивая в рот, с одной мыслью в голове:

«Лишь бы поскорее насытиться, а там все как-нибудь пере

варится».

Мало-помалу, однако, из этого хаоса стали вырисовы

ваться очертания какого-то смутного, постепенно склады

вающегося порядка. Мое чтение все больше стало концен

трироваться на таких именах, как Писарев, Добролюбов.

Некрасов, Щедрин, Герцен, Гейне, Шиллер, Байрон. А мои

мысли стали все больше кристаллизоваться на выводе, что

140

самым большим грехом человека является  у м с т в е н н а я

т р у с о с т ь, что величайшей добродетелью является у м-

с т в е н н а я  с м е л о с т ь и что лучшее средство для

борьбы с умственной трусостью есть  о р у ж и е  к р и т и к и ,

которое я тогда почему-то именовал «скептицизмом».