— Пошли, я все уладил, — и добавил практически без перехода: — Говорят тебе, не дёргай курок. Нажимай на него плавно и аккуратно. Тогда пуля ляжет именно туда, куда ты целишься.

Мы вошли на первый этаж. Я опасливо озирался. Больше всего меня тревожило отсутствие реального опыта огневых контактов. Я не умею определять, где прячется враг, откуда он появится, как поступит в следующую секунду. Мафиозо делал это безошибочно. У него было звериное чутье на опасность.

Комната оказалась практически полностью разгромлена. Стены изрешечены пулями, на полу отбитые куски лепнины, осколки люстры и бра, обломки мебели. На уцелевшем столике разбитая ваза и несколько гвоздик, лежащих в луже воды. Капли быстро, с глухим стуком, падали на ковер. У окна двое. Один мёртв, пуля попала ему в голову. Второй шевелится и едва слышно стонет. Сергей Борисович, почти не глядя, подошел к раненому, приставил ствол автомата к его голове и нажал на курок. Я отвернулся. Хлопнул одиночный выстрел.

— Пошли дальше, — раздался над самым моим ухом голос мафиозо. — Здесь никого нет.

Стараясь не смотреть в сторону окна, я быстро прошел вперед, обогнул перевернутый, распоротый автоматной очередью диванчик, из которого торчали пружины, и увидел еще четверых мертвых охранников. Они прятались за диваном, который для „Калашникова“ не являлся серьезной преградой. Деревянное основание напоминало дуршлаг. С той лишь разницей, что здесь дыры были рваными и из них торчали измочаленные щепки. Ковер залит кровью. Среди охранников я увидел паренька лет двадцати — двадцати двух. Сергей Борисович спокойно переступил через них и зашагал дальше. Я плелся за ним, прекрасно понимая, что героя из меня не вышло. Буркнул на ходу:

— Не пойму, зачем тебе понадобился я? Мне кажется, что ты бы мог скрутить Борю и в одиночку.

— Если бы он был нужен мне мертвым, я бы справился без тебя, — не оборачиваясь, ответил Сергей Борисович, пинком открывая очередную дверь и выпуская очередь веером. — Но проблема в том, что он нужен мне живым и только живым.

Следующая дверь. И снова очередь от пояса. Пули вышибли стёкла, разорвали занавески, изрешетили мебель. Третья комната. Мафиозо вдруг остановился, прислушался. Отступил на шаг и открыл ураганный огонь прямо по двери, Я невольно присел на корточки и отвернулся. Пороховой дым стелился по коридору слоями. Во все стороны летели осколки дерева. За несколько секунд створка превратилась в решето. Кусок ее, источенный пулями словно термитами, повис, покачиваясь на петлях. На секунду мне показалось, что я слышу вопли, но они быстро стихли. Закончив стрелять, мафиозо вновь сменил обойму и, даже не заглядывая в изувеченную нулями комнатушку, мотнул головой.

— Наша экскурсия подходит к концу. Их осталось немного.

Через десять минут дом выглядел так, словно пережил нашествие варваров. В какое-то мгновение я почувствовал, что готов убить самого Сергея Борисовича. Он шествовал по комнатам с абсолютно бесстрастным видом и стрелял практически без остановки. Когда закончились патроны к „Калашникову“, мафиозо забрал у меня пистолет, предоставив мне тащить бесполезное уже оружие.

Не моргнув глазом, без всякой жалости, Сергей Борисович добивал раненых, даже если они не представляли опасности. Один из уцелевших охранников при нашем приближении попытался бежать. У него в руках не было оружия, я видел это отчетливо, и все-таки мафиозо всадил ему пулю между лопаток, а затем добил выстрелом в затылок. Это была не просто жестокость, а жестокость, возведенная в абсолют. Она не воспринималась как бессмысленная. В ней чётко прослеживалась уродливая, но жесткая логика. Однако я этой логики не понимал, как ни старался. Мафиозо же было совершенно наплевать на то, что я думаю.