Час спустя операционная погрузилась в гипнотический ритуал подготовки. Резкий, едкий запах эфира сменился сладковатым — хлороформа. Металлические лотки блестели под светом мощной лампы. Иван Павлович, вымыв по локоть руки, стоял и смотрел, как сестра расстилает стерильные простыни. Он чувствовал странное спокойствие. Здесь, под ярким светом, не было ни шпионов, ни политики. Была лишь проблема, которую нужно решить.

Первым на стол подняли Степанова. Когда Воронцов скальпелем вскрыл старую рану, наружу хлынул густой, зловонный гной. Иван Павлович, не моргнув глазом, принялся за работу — резец, зажимы, отсос. Он искал осколки кости, промывал полость физраствором с хлорамином. Наконец, в ране обнажилась кость. Картина была удручающей.

— Пластина, — потребовал Иван Павлович.

Ему в руки положили латунную пластину.

Хирург примерил её к кости, стараясь совместить отломки. Пришлось использовать костные щипцы, чтобы притянуть их друг к другу. Звук скрежета кости о металл заставил сжаться желудок.

Иван Павлович вкрутил первый шуруп. Потом второй. Кость, послушная усилию, сложилась.

— Пенициллин, — распорядился он, и сестра подала шприц с желтоватой жидкостью. Он обильно оросил рану, ткани вокруг пластины. — Теперь только швы и время.

Операция на бедре у Кожемяко была технически проще, но физически тяжелее. Пришлось применить большую дрель, чтобы проделать канал в костномозговой полости. Звук работающего сверла и вибрация в руках были непривычными и пугающими. Длинный стальной штифт вошёл в кость с глухим скрежетом, скрепив отломки в единый стержень. Командир взвода, выходя из наркоза, первым делом потянулся к ноге, нащупал её целой и издал короткий, сдавленный звук, похожий на рыдание.

Третий, безымянный снайпер, стал самым долгим испытанием. Пришлось практически лепить кость заново, собирая мелкие осколки, как пазл. Использовали и тонкие проволочные швы, и маленькие пластинки. Рука превратилась в анатомический муляж, опутанный металлом.

Когда всё было закончено, Иван Павлович отступил от стола, чувствуя, что спина затекла, а пальцы сами собой складываются в положение, удерживающее инструмент.

Он и Воронцов молча стояли у раковин, смывая с рук кровь и запах чужих страданий. Понимали — это трое что-то вроде пробной партии. Если все получится, если пенициллин, который изготовил завод, поможет и импланты приживутся, то это будет означать… самый настоящий прорыв в медицине.

— Ну что, коллега, — первым нарушил тишину профессор, и в его голосе звучала неслыханная гордость. — Три жизни.

— Рано еще что-то говорить конкретное… Мы подарили им три шанса, Александр Петрович, — поправил его Иван Павлович, глядя на свою дрожащую руку. — Теперь главное, чтобы эти шансы не отняла инфекция. Я останусь с ними сегодня. Буду лично контролировать введение пенициллина.

— Нет, Иван Павлович, — остановил его профессор. — Вы и так сегодня сделали многое. Я сам проконтролирую. А вы идите отдыхать. Уже очень поздно. Завтра вам все доложу — как прошла ночь.

Иван Павлович спорить не стал.

Выйдя из операционной, он обнаружил, что привычный путь к выходу перекрыт — шаркающая по полу швабра санитара и расставленные ведра с известкой красноречиво намекали на ремонт.

— Обновить велено, — извиняющимся тоном сообщил санитар. — К приезду комиссии. Вам на вход? Тогда через глазное отделение.

Пришлось сворачивать в боковой коридор.

Здесь было тихо, пахло лекарственными травами и чем-то слабым, цветочным. Иван Павлович шел, глухо отбивая каблуками такт, и вдруг замер.

На дубовой скамье, встроенной в нишу стены, сидела девушка. Она была погружена в чтение небольшой книжки в потрепанном переплете.