Иван Павлович, всегда относившийся к любым проявлениям неправильного обращения со зрением с профессиональной ревностью, не удержался. Он мягко кашлянул, чтобы не напугать.

Девушка вздрогнула и опустила книгу. Ее лицо, обрамленное темными, гладко зачесанными волосами, оказалось удивительно кротким. Большие, очень выразительные глаза смотрели куда-то в пространство мимо него, не фокусируясь.

— Простите, я не хотел вас беспокоить, — тихо сказал Иван Павлович. — Но, знаете, читать при таком свете, да еще и с лупой… Вы только сильнее утомляете глаза. Ночь на дворе, а вы… читаете.

Девушка улыбнулась. Улыбка у нее была какая-то беззащитная и в то же время светлая.

— Я знаю, доктор. Но иначе я не могу прочесть ни строчки. А так хочется… Это стихи. — Она слегка покраснела.

— Стихи? — Иван Павлович присел рядом на скамью, отложив в сторону свой саквояж. — Это, конечно, прекрасно. Но зрение — дар бесценный. Его нужно беречь пуще всего. Вам ведь здесь помогают?

Он кивнул на коридор глазного отделения.

— О, да! — в ее голосе послышались живые, искренние нотки. — Мне уже сделали операцию. В харьковской клинике, у самого доктора Гиршмана. А сюда меня направили для окончательного обследования и наблюдения. Говорят, все прошло успешно. Скоро меня выпишут.

— Гиршман? — уважительно протянул Иван Павлович. — Слышал, конечно. Крупнейший специалист. Значит, надежда есть?

— Да, — прошептала она. — Уже сейчас… я различаю очертания, вижу свет. Раньше был только тусклый мрак. Это кажется чудом. Я почти забыла, как выглядят лица, деревья, небо… Теперь я смогу все это увидеть снова. И вот, читать могу снова. Правда с лупой. Страсть как люблю читать.

Она говорила с такой одухотворенной восторженностью, что Иван Павлович невольно улыбнулся. После кровавой работы в операционной, после грохота завода этот тихий, искренний восторг был подобен глотку свежей воды.

— Это и есть чудо, — согласился он. — Восстановление зрения… Нет большей радости для врача. Вы обязательно все увидите. И стихи сможете читать уже без лупы.

— Вы думаете? — она снова улыбнулась, и все ее лицо озарилось изнутри.

— Я в этом уверен. — Иван Павлович поднялся, снова чувствуя тяжесть в ногах. Ему нужно было идти домой. Но этот короткий разговор почему-то вернул ему силы. Он кивнул девушке на прощание. — Берегите себя. И выполняйте все предписания врачей.

— Спасибо, доктор. Обязательно.

Он уже сделал несколько шагов по коридору, как вдруг остановился. Что-то заставило его обернуться. Простая человеческая вежливость? Желание запомнить этот мимолетный образ надежды среди больничных стен?

— Простите за бестактность, — сказал он, возвращаясь. — Мы так и не познакомились. Меня зовут Иван Павлович. Я хирург.

Девушка повернула к нему свое невидящее, но удивительно одухотворенное лицо. Ее губы тронула та же кроткая, беззащитная улыбка.

— Каплан, — тихо и четко произнесла она. — Фанни Ефимовна.

Глава 22

Иван Павлович застыл, и мир сузился до узкой полоны паркета между ним и скамьей, где сидела эта девушка. Это имя — «Каплан, Фанни Ефимовна» — прозвучало в его сознании с оглушительной силой, словно взрыв. В висках застучало, в глазах потемнело.