Каплан. Та самая. Покушение на Ленина. Ранение. Террор. Расстрел.

Первая, животная реакция — схватить ее, запереть, немедленно позвонить Валдису!

«Арестуйте ее! Она убийца!» — кричало внутри.

Но тут же, холодной волной, накатила трезвая, леденящая мысль. А что я скажу? «Товарищ Иванов, я, доктор Петров, только что из будущего и знаю, что эта полуслепая девушка через несколько месяцев выстрелит в Ленина»? Его поднимут на смех. В лучшем случае сочтут сумасшедшим от усталости, в худшем — заподозрят в провокации. И даже если, чудом, ему поверят и Каплан арестуют… Что тогда?

Он вспомнил хрестоматийные строчки из учебников. Покушение Каплан было лишь частью широкой кампании левых эсеров и других противников власти. Если уберут ее, человека-символ, на ее место придет другой. И этот другой, в отличие от полуслепой, неумелой Фанни, может оказаться метким стрелком. И тогда вместо ранения последует смерть. А смерть Ленина в 1918 году… Его мозг, хранящий знания из будущего, нарисовал мгновенную, жуткую картину: мгновенное ужесточение режима, бешеную подозрительность, волну красного террора, по сравнению с которой реальная история покажется детской игрой. Нет, арест Каплан мог не предотвратить трагедию, а лишь усугубить ее, обернувшись тысячами новых смертей.

Тут надо действовать иначе… Но как?

Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Любое действие — опасно. Любое бездействие — преступно. Он был зажат в тиски истории, как в костные щипцы.

И тут его взгляд упал на лупу, лежавшую на книге на коленях у девушки. На ее кроткое, ничего не подозревающее лицо. Она еще не преступница. Она пациентка. Она жертва. И как врач, он не мог этого игнорировать.

Собрав всю свою волю, Иван Павлович сделал шаг вперед. Его голос прозвучал чуть хрипло, но удивительно спокойно.

— Фанни Ефимовна, вы сказали, что вас скоро выпишут. Но зрение — штука тонкая. После таких операций важен не только сам факт вмешательства, но и последующая реабилитация. — Он сделал небольшую паузу, давая ей осмыслить слова. — Я, как хирург, хоть и не офтальмолог, хорошо понимаю эти процессы. Позвольте мне завтра с утра еще раз вас осмотреть. Я заеду в госпиталь по другим делам и зайду к вам. Возможно, я смогу дать какие-то рекомендации или просто проследить за динамикой. Если вы, конечно, не против.

Он посмотрел на нее, пытаясь разглядеть в этом лице, в этих невидящих глазах, хоть крупицу того фанатизма, что приписывала ей история. Но видел лишь растерянность и легкую надежду.

Фанни на мгновение замерла, словно удивленная таким вниманием. Потом ее губы снова тронула та же застенчивая, светлая улыбка.

— Вы очень добры, доктор. Я… я не против. Буду очень благодарна. Мне кажется, зрение стало немного… расплывчатым сегодня к вечеру. Я списала это на усталость.

— Вероятно, так оно и есть — тем более вы читаете книгу в полутьме. Но лучше перестраховаться, — Иван Павлович кивнул, хотя она этого не видела. — Значит, договорились. До завтра, Фанни Ефимовна.

— До завтра, Иван Павлович. И спасибо вам.

* * *

Следующее утро застало Ивана Павловича в госпитале с первыми лучами солнца. Он почти не спал. Образ хрупкой девушки с лупой и страшное имя «Каплан» стояли перед ним, не давая покоя. Он должен был увидеть ее снова, но теперь не как случайную попутчицу, а как объект самого пристального, двойного изучения — врача и человека, пытающегося заглянуть в бездну грядущей истории.

Он разыскал дежурного врача глазного отделения, представился коллегой из наркомздрава, курирующим новые методики, и попросил историю болезни Фанни Каплан. Молодой офтальмолог, польщенный вниманием такого важного человека, с готовностью вручил ему тонкую картонную папку.