Он выключил компьютер. Куинн рисовал что‑то на бумажке. Он показал свой рисунок Хэйману.

– Видел когда‑нибудь такое раньше?

Хэйман посмотрел на рисунок, изображавший паутину с пауком в центре, и пожал плечами.

– Татуировка? Бывает у молодых хулиганов, панков и футбольных бузотеров. Обычная вещь.

– Вспомни прошлое, – сказал Куинн. – Бельгия, лет тридцать назад.

– О, подожди минутку. Как они это называли, черт их возьми? Вот – «Araingee». Нe помню фламандское название паука, только французское.

Несколько секунд он колдовал над компьютером.

– Черная паутина, красный паук в середине, на тыльной стороне кисти левой руки?

Куинн попытался вспомнить. Он проходил мимо открытой передней дверцы машины, чтобы залезть в багажник. Человек, сидевший за рулем, наклонился, наблюдая за ним через прорези в шлеме. Это был очень крупный человек, он, сидя, почти касался головой потолка кабины. Он наклонился в сторону, упершись левой рукой в сиденье, чтобы поддержать вес тела. А для того, чтобы курить, он снял перчатку с левой руки.[7]

– Да, – сказал Куинн, – это она.

– Эта кодла не играет никакой роли, – сказал Хэйман, читая с экрана. – Крайне правая организация, образовалась в Бельгии в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов. Выступала против деколонизации единственной бельгийской колонии – Конго. Естественно, антинегритянская и антисемитская. Что еще сказать? Набирала в свои ряды всякую шпану, хулиганов и преступников. Специализировались на битье стекол в еврейских магазинах, срывали выступления левых ораторов, избили пару либеральных членов парламента. В конце концов вымерли сами. Вполне естественно, что распад колониальных империй стимулирует появление подобных групп.

– Это фламандское движение или Валлон? – спросил Куинн.

Он имел в виду две культурные группы в Бельгии: фламандцы, живущие в основном на севере, ближе к Голландии, и говорящие на фламандском языке, и валлонцы, живущие на юге, ближе к Франции, и говорящие по‑французски. Бельгия – двуязычная страна.

– Фактически и то, и то, – сказал Хэйман, взглянув на экран, – Но здесь говорится, что оно началось и было наиболее сильным в Антверпене. Так что, я думаю, это фламандское движение.

Куинн попрощался с ним и вернулся в кафе. Любая другая женщина, которую заставили ждать четыре с половиной часа, была бы в ярости. Но, к счастью для Куинна, Сэм была тренированным агентом и хорошо усвоила правила работы в засаде во время обучения. Вряд ли существует что‑либо более скучное и утомительное. Она допивала пятую чашку ужасного кофе.

– Когда ты должна сдать машину? – спросил Куинн.

– Сегодня вечером, но я могу продлить аренду.

– А можешь ты сдать ее в аэропорту?

– Конечно, а зачем?

– Мы летим в Брюссель.

Сэм выглядела несчастной.

– Слушай, Куинн, нам обязательно надо лететь? Я летаю, если это действительно нужно, но когда только возможно, я праздную труса, и к тому же я слишком много летала в последнее время.

– Хорошо, – сказал он, – сдай машину в Лондоне. Мы поедем на поезде, а потом на судне на воздушной подушке. Все равно нам придется брать машину в Бельгии. Это может быть и в Остенде. И нам нужны будут деньги, у меня нет кредитной карточки.

– Как так? – Сэм никогда не слышала, чтобы кто‑нибудь сказал такое.