— Не уверена, что поздравления здесь уместны, — сказала она, теребя узкий красный палантин, наброшенный на шею. Конкретный оттенок не оговаривался специально, лишь бы любой, кто увидит его, мог назвать его красным, и она выбрала ярко-алый цвет, почти полыхавший собственным светом. — Элайда настаивала, и я не могла отказаться. Многое изменилось с тех пор, как я покинула Башню, как внутри нее, так и вне ее. Алвиарин заставила всех относиться к Хранительнице… с осторожностью. Подозреваю, некоторые захотят, чтобы ее высекли, когда она наконец вернется. А Элайда… — Она сделала паузу, чтобы отхлебнуть вина, но, опустив кубок, продолжила уже другим тоном: — Я часто слышала, как тебя называют чуждой условностям женщиной. Я слышала даже, будто ты как-то говорила, что не отказалась бы иметь Стража.

— Меня называли и похуже, чем чуждой условностям, — сухо отозвалась Певара. Что Тарна собиралась сказать насчет Элайды? Она говорила так, словно, будь ее воля, она отказалась бы от палантина Хранительницы Летописей. Странно. Тарну трудно назвать застенчивой или робкой. Лучше будет побольше молчать. Особенно насчет Стражей. Она и так слишком много наговорила, если это уже стало общеизвестным слухом. Кроме того, если достаточно долго молчать, собеседница обязательно заговорит, хотя бы для того, чтобы заполнить паузу в разговоре. С помощью молчания можно узнать очень многое. Певара медленно отхлебнула из своего кубка. В вине было слишком много меда на ее вкус и не хватало имбиря.

По-прежнему выпрямившись, Тарна поднялась и подошла к камину, где вновь встала, разглядывая миниатюры на белых лакированных подставках. Она подняла руку, чтобы прикоснуться к одному из костяных овалов, и Певара почувствовала, как ее плечи напряглись помимо ее воли. Георгу, ее младшему брату, было всего двенадцать лет, когда он умер, когда погибли все эти люди, изображенные на портретах, во время восстания Приспешников Темного. Их семья была не из тех, что могли позволить себе костяные миниатюры, но как только у нее появились деньги, она разыскала художника, который сумел воплотить ее воспоминания. Георг был чудесный мальчик, высокий для своих лет и совершенно бесстрашный. Лишь спустя долгое время после происшедшего она узнала, как умер ее младший брат. С ножом в руке, стоя над телом отца и пытаясь не подпустить толпу к матери. Так много лет прошло. Они все были бы уже давно мертвы в любом случае, и их дети, и дети их детей. Но бывает ненависть, которая не умирает.

— Дракон Возрожденный — та'верен, так я слышала, — сказала наконец Тарна, не отрываясь от портрета Георга. — Как ты думаешь, это он изменяет возможности повсюду? Или мы сами изменяем будущее, двигаясь шаг за шагом, пока не обнаруживаем себя там, где совершенно не ожидали оказаться?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Певара, немного более резко, чем ей бы хотелось. Ей не нравилось, что та так пристально рассматривает изображение ее брата, говоря при этом о мужчине, умеющем направлять Силу, даже если это Возрожденный Дракон. Она прикусила губу, чтобы не сказать Тарне повернуться и посмотреть на нее. По чужой спине можно прочесть гораздо меньше, чем по лицу.

— Я не предвидела в Салидаре больших трудностей. Особого успеха тоже не ожидалось, но то, что я обнаружила… — Тарна покачала головой или просто изменила угол, под которым рассматривала миниатюру? Ее речь была медленной, но чувствовалось, что она помнит о безотлагательности своего дела.